Что будет дальше с Йёргеном? Ведь пора подумать о том, чтобы послать его в город. Не написать ли тете Алетте, прося у нее совета? Нельзя волновать отца разговорами о новых больших расходах. Может быть, тете Алетте захочется взять мальчика к себе в дом. Это сильно сократило бы денежные траты, связанные с учением Йёргена. Ведь можно было бы многие продукты, такие, например, как масло, сыр, свинину и сало, посылать с каждой оказией в город. Этой зимой ей придется, улучив подходящий момент, поговорить об этом с отцом. Но прежде всего необходимо выяснить, что думает по этому поводу тетя Алетте.
…А сколько пришлось пережить из-за Тинки! Мать старалась по возможности скрыть все это от отца.
— Ты же знаешь, как он плохо переносит огорчения, — объяснила она Ингер-Юханне.
По средам она чуть не умирала от волнения, ожидая возвращения Йёргена, чтобы перехватить письма Тинки. Весной она несколько раз писала дочери, объясняя ей, какое будущее ее ожидает, если она из слабости или по глупости поддастся своему безрассудному чувству к писарю Осу.
Сперва мать получала в ответ совершенно неутешительные письма. Дочь уверяла, что может жить и в стесненных обстоятельствах и что в конце концов вовсе не исключено, что Осу удастся получить какую-нибудь скромную должность.
Но мать ей со всей убедительностью описала, чем такой брак мог бы кончиться. Достаточно предположить, например, что Ос вдруг заболеет или даже умрет, — что тогда станется с ней и с детьми, которые к тому времени будут у нее на руках?
— Нужно только справиться с первой вспышкой страсти. Осенью Тинка приедет домой. Надеюсь, что теперь она уже одумалась. Ведь мой брат Биргер такой вспыльчивый. И, по-моему, к лучшему, что он, как только узнал о ее чувстве к писарю, сразу же поднял, как мне написала невестка, страшный скандал, немедленно рассчитал Оса и в тот же день выставил его за дверь. Судя по последним двум письмам, Тинка как будто немного успокоилась.
— Какая же Тинка безвольная! — воскликнула Ингер-Юханна, и в ее глазах вспыхнул гнев. — Мне кажется, что если бы ее сварили, запихнули в глиняный горшок и завязали бы его веревочкой, она и тогда не пикнула бы. Вот попробовал бы дядя Биргер со мной так поступить! Я и дня не осталась бы у него в доме!
— Ингер-Юханна, Ингер-Юханна! — Мать задумчиво покачала головой. — Ты чересчур своевольна и очень избалованна. Лишь немногие женщины, очень немногие, имеют возможность следовать своей склонности.
…Капитан не упускал случая показать людям свою дочь, вернувшуюся из столицы.
И тут нельзя было терять время, потому что в начале следующей недели он отправлялся в горы на топографические съемки, а затем начинались учения. Они посетили пастора Хурна, по дороге заглянули к кистеру Семмелинге, а потом на хутор к ленсману[9]Бардону Клевену. Они нанесли визит и окружному врачу Бауману, а на следующее воскресенье приняли приглашение фогта Гюльке. Для этого им надо было проделать целое путешествие — спуститься на четыре с половиной мили вниз по долине.
Итак, из сарая выкатили чиненую-перечиненую, старую огромную коляску и запрягли в нее пару: Вороного и Солового (ведь Буланого уже и в помине не было), которых капитан в течение трех месяцев тщетно пытался научить идти рядом в упряжи. Теперь они могли продолжить свои упражнения на большой дороге.
Лошади выбивались из сил; им, наверное, казалось — если им вообще что-то кажется, — что их впрягли в какой-то гигантский плуг, который надо тащить то в гору, то под гору. Они непрестанно останавливались, чтобы отдышаться, и всем приходилось вылезать из коляски и продолжать путь пешком.
Когда капитан принимал какое-либо решение, то выполнял его с военной пунктуальностью, и поэтому ровно в половине пятого утра вся семья вышла из Гилье и пешком отправилась вниз, в долину. Капитан и Йёрген подвернули брюки, дамы подобрали юбки, и долговязый Ула правил пустой коляской, пока она спускалась с крутого склона Гилье.
Соловый лучше умел тянуть, чем сдерживать напор катящегося вниз экипажа; поэтому во время спуска основная работа пала на Вороного, а долговязый Ула, капитан и Йёрген помогали ему, как могли, придерживая коляску.
День выдался на редкость жаркий, и коляска катилась в густом, удушливом облаке пыли, которое подымали колеса и копыта лошадей. Дорога почти все время шла под уклон, и после каждой пройденной мили они делали остановку, чтобы перевести дух.
К половине первого почти весь путь был уже позади; оставалось только переправиться на пароме на другой берег и подняться в гору к усадьбе фогта.
На пароме все занялись приведением в порядок своего туалета, а капитан надел новый мундир, который достал из ящика в коляске. Путешествие обошлось без происшествий, если не считать того, что Йёрген запачкал новые брюки колесной мазью.
Как только начался последний подъем, они увидели, что перед ними катит коляска судьи, а во дворе фогта узнали коляску доктора и бричку адвоката. У ворот стоял сам фогт и помогал супруге судьи выйти из коляски, а ее дочери в сопровождении асессора уже подымались по ступенькам к входной двери.
Дамы пожелали привести в порядок свой туалет, прежде чем предстать перед собравшимися. Одна из дочерей адвоката была в красном платье, другая — в легком белом, третья — в голубом.
— Глядите-ка, а дочь капитана в коричневом шелковом платье и в лакированных ботинках! Это при его-то скудном жалованье! Ну конечно, тут особые обстоятельства, — нашептывала фру Шарфенберг престарелой девице Хурн, сестре пастора, — небось перешили из туалетов губернаторши там, в городе.
Дело было в том, что молодой Хурн, перед которым открывалась перспектива стать викарием у своего отца, местного священника, уделил значительно больше внимания Ингер-Юханне, нежели Бине, дочери фру Шарфенберг. А ведь с Бине он был почти помолвлен. Судя по всему, асессор тоже не остался равнодушен к красоте дочери капитана Йегера — оба бросились со всех ног за стулом для Ингер-Юханны.
Само собой разумеется, что на почетное место — кушетку — уселись супруга судьи и фру Йегер. И это фру Шарфенберг сочла несправедливым, потому что после судьи ее муж был первым человеком в округе, а то обстоятельство, что фогт пригласил сегодня к себе и богатую мадам Силье, объясняется, как выразилась фру Шарфенберг, исключительно тем, что он хочет любой ценой завоевать себе популярность во всех слоях общества. Но приглашай он ее или не приглашай, а мадам Силье как была вдовой лавочника, так ею и останется.
Гостям пришлось сидеть и довольно долго пробавляться светскими разговорами — до тех пор, пока наконец жаркое, так сказать гвоздь программы нынешнего обеда, не прожарилось как следует; и тогда фогт, по знаку жены, пригласил общество к столу.
И только одна Ингер-Юханна смеялась и весело болтала с судьей, Хурном и полковым врачом еще до того, как во время обеда был сломлен лед официального приема.
Правда, мать, которая сидела на кушетке и была, казалось, всецело поглощена беседой с госпожой Бринкман, настороженно поджала губы. Она знала, что потом будут говорить за глаза о ее дочери…
Во время обеда общество заметно оживилось — угощение было обильным, гости утолили голод, и постепенно усталость от путешествия сменилась хорошим настроением. Все одновременно и весьма оживленно разговаривали друг с другом и к концу обеда даже затянули песню.
Общество долго сидело за столом, но вот скрип отодвигаемого стула судьи послужил сигналом к тому, что пора встать.
После обеда толстый фогт, придя в прекрасное расположение духа, с сияющим видом потребовал свою дань, как хозяин: каждая молодая дама должна была его поцеловать.
Мужчины с чашечками кофе в руках разбрелись кто куда: одни остались в прохладной прихожей, другие уселись на лестнице, третьи, не выпуская трубок изо рта, принялись расхаживать по двору. Дамы пили кофе в гостиной.
Судья о чем-то горячо спорил с фогтом, а капитан, красный и разгоряченный, вышел во двор, чтобы освежиться.
К нему подошел полковой врач и похлопал его по плечу:
— Фогт нынче вина не пожалел — выпили мы изрядно.
— Эх, трубочку бы сейчас! Покурить бы да выйти проветриться…
— Друг, да трубка же у тебя в руке…
— Ну да! Верно, но пустая…
— Да ведь ты только что ее набил!
— Я? Набил? Ах да, в самом деле, набил! Но огня нет, понимаешь, огня!
— Знаешь что, Йегер, Шарфенберг уже поднялся наверх и лег соснуть.
— Да, да… Но вот с Буланым ты меня здорово надул!
— Да что ты, Петер! Твой глодун прогрыз у меня чуть ли не всю стену в конюшне… А знаешь, мадера была крепкая.
— Послушай, Рист. Моя дочка Ингер-Юханна…
— Да, Петер. Я нимало не удивляюсь, что ты сам от нее без ума. Она может вскружить голову и не такому человеку, как ты…
— Она изумительно… изумительно хороша! — сказал капитан, и голос его дрогнул — так он был растроган.
Не медля больше, оба вояки отправились размеренным шагом на второй этаж, в одну из комнат, приготовленных гостям для отдыха.
Длинный, как каланча, судейский асессор тихо стоял в прихожей с чашкой кофе в руке, неуклюже прислонившись к косяку. Он думал о том, заметили ли другие его состояние. Он только что был в гостиной, где дамы пили кофе и попытался завязать беседу с фрекен Йегер.
— Вы давно уже вернулись домой, фрекен Йе-гер?
— Недели три назад.
— Долго ли ду-маете здесь еще оставаться?
— До конца августа.
— Не скучаете по сто-лице?
— Нет, нисколько.
Ингер-Юханна отвернулась от него и заговорила с матерью. Эти вопросы ей сегодня уже задали все мужчины!
У дверей стоял элегантный, подтянутый кандидат Хурн; он наслаждался крепким кофе… и неудачей асессора. Он сам ждал случая подойти к Ингер-Юханне, однако перед ним возникло непреодолимое препятствие в виде славящейся своей начитанностью жены судьи, которая завела с девушкой разговор о французской литературе, а в этой области он, увы, не чувствовал себя достаточно сильным.