– Не она одна… – молвил на это Титженс. – Вы понимаете, что если я выпишу увольнительную, а вы потом не вернетесь, то меня попросту разжалуют? Потому как именно я несу ответственность за то, чтобы отправлять вас, ребята, на фронт.
Младший капрал пялился себе под ноги. Титженс сказал себе, что его самого таким сделала Валентайн. Этого парня надо было сразу отправить восвояси. Его переполняло ощущение ее присутствия. Полный идиотизм, но уж как есть.
– Вы же попрощались с матушкой перед отправлением из Торонто? – спросил он парня.
– Нет, сэр.
Оказывается, канадец не видел мать семь лет. Когда началась война, он был в Чилкуте и десять месяцев ничего об этом не знал. А потом сразу отправился в Британскую Колумбию, пошел служить в армию, и его без промедления направили в Олдершот на строительство железной дороги, где канадцы как раз возводили лагерь. И о гибели братьев узнал только там, в то время как его мать, прикованная страшным известием к постели, не смогла приехать в Торонто, когда он оказался в городе вместе со своим подразделением. Для этого ей надо было преодолеть шестьдесят миль. Теперь же она каким-то чудом встала с постели и проделала весь долгий путь сюда. Вдова, шестьдесят два года. Совсем немощная и больная.
До Титженса дошло, как доходило по десять раз в день, что воскрешать Валентайн Уонноп перед мысленным взором было сущим идиотизмом. Он малейшего понятия не имел ни о том, где она сейчас находилась, ни в каком оказалась положении, ни даже в каком жила доме. Не думал, что они с матерью остались в этой собачьей конуре в Бедфорд Парке. У них была возможность устроиться со всем комфортом. Его отец оставил им денег. «Какая нелепость, – сказал он себе, – без конца рисовать в воображении другого человека, даже не зная, где тот находится в данный момент».
– Может, вам повидаться с матушкой у караулки, у лагерных ворот?
– Разве это будет прощание, сэр? – ответил тот. – Ей не позволят пройти на территорию лагеря, меня тоже не выпустят. В итоге нам, скорее всего, придется говорить под носом у часового.
«Какая чудовищная бессмыслица – встречаться, чтобы поговорить каких-то пару минут! – сказал себе Титженс. – Встречаешься, говоришь…»
А на следующий день, в тот же час, опять… Ерунда… Точно то же самое, что совсем ни с кем не встречаться и не говорить… Но сама фантастичная мысль о том, чтобы на минутку встретиться и поговорить с Валентайн Уонноп… Ей не позволят пройти на территорию лагеря, и его тоже не выпустят. И им, скорее всего, придется говорить под носом у часового…
От этих мыслей Титженс вдруг ощутил запах первоцвета. Первоцвета, которым благоухала мисс Уонноп. А потом обратился к сержант-майору и сказал:
– Что он за парень?
Коули, застывший в ожидании, разинув рот, набрал побольше воздуха, что придало ему сходство с рыбой.
– Полагаю, ваша матушка совсем больна, чтобы долго оставаться на холоде? – спросил капитан у канадца.
– Самый что ни на есть достойный молодой человек, – наконец, выдавил из себя сержант-майор, – один из лучших. Ни в чем предосудительном замечен не был. Великолепный послужной список. Отличное образование. В мирной жизни работал инженером на железной дороге. И конечно же, доброволец, сэр.
– Странно, – сказал Титженс канадцу, – но процент дезертиров среди добровольцев так же высок, как среди уроженцев Деборшира или призванных в принудительном порядке… Вы понимаете, что с вами будет, если вы вместе с остальным пополнением не отправитесь на фронт?
– Да, сэр! – рассудительно ответил тот. – Отлично понимаю.
– Вы понимаете, что вас расстреляют? Это так же верно, как то, что вы сейчас стоите здесь передо мной. И шанса бежать у вас не будет.
Интересно, а что Валентайн Уонноп, пылкая пацифистка, сказала бы, будь у нее возможность сейчас его услышать? Но говорить так ему повелевал долг, причем не просто воинский, но человеческий. В точности как доктору, который обязан предупреждать, что если выпить зараженную тифом воду, то обязательно подхватишь болезнь. Но в людях нет ни капли рассудительности, и Валентайн тоже не исключение. В ее понимании бесчеловечно кому-то говорить, что его может поставить к стенке расстрельная команда. Из груди Титженса вырвался стон – ему показалось бессмысленным размышлять о том, что о нем подумает Валентайн Уонноп. Бессмысленным и глупым…
К счастью, молодой человек перед ним совершенно трезво уверял, что осведомлен о наказании, которое ждет его, если он не уйдет на фронт вместе с пополнением.
Сержант-майор, уловив в голосе Титженса знакомые ему нотки, нервно сказал канадцу:
– Успокойтесь! Разве вы не слышите, что сейчас говорит офицер? Никогда не перебивайте старших по званию.
– Вас расстреляют… – продолжал Титженс. – На рассвете… В прямом смысле этого слова.
Почему расстреливают всегда на рассвете? Дабы напомнить, что до следующего восхода солнца можно и не дожить. Но ведь этих ребят привязывали к стулу и выволакивали в таком виде, что они не узнали бы солнце, даже если бы могли его увидеть… В действительности в случае с расстрельной командой это было хуже всего…
– Не подумайте, что я хочу вас оскорбить. Вы, похоже, человек самый что ни на есть достойный. Но даже самые достойные ударяются в бега, – сказал Титженс и повернулся к сержант-майору. – Выпишите ему пропуск с правом отправиться в искомое кафе и вернуться через два часа… За это время пополнение ведь не выступит в поход, правда? – После чего опять обратился к канадцу: – Если вдруг увидите, что ваше подразделение проходит мимо кабачка, выбегайте и тут же вставайте в строй. Сломя голову, это понятно? Другого шанса у вас не будет.
По плотной толпе, жадно ловившей каждое слово из разыгрывающейся на их глазах незамысловатой мелодрамы, пополз шепот, в котором слышались одобрение и зависть к везунчику… у присутствующих словно распахнулись шире глаза и вконец поблекла форма… на аплодисменты они не осмелились только потому, что это было не по уставу, но вот размышлять о том, зааплодировала бы сейчас Валентайн Уонноп, было бессмысленно… К тому же никто не знал, вернется парень или нет. Как и того, действительно ли к нему приехала мать. Скорее всего, девушка. Поэтому шансы на то, что он дезертирует, были весьма высоки… Канадец смотрел Титженсу прямо в глаза. Но неистовая страсть, такая, как желание убежать или любовь к девушке, дает человеку возможность контролировать мышцы глаз. По сравнению с неистовой страстью это сущая ерунда! Можно смотреть в лицо Господу в день Страшного суда и при этом врать.
Тогда какого дьявола Титженс хотел от Валентайн Уонноп? Почему никак не мог избавиться от мыслей о ней? Но зато мог избавиться от мыслей о жене, которая теперь совсем не жена. Однако Валентайн Уонноп преследовала его в любой час дня и ночи. Она стала его навязчивой идеей. Безумием… Ведь именно это ученые придурки назвали комплексом!.. Порожденным наверняка словами, которые тебе когда-то говорили няня или родители. С самого рождения… Неистовая страсть… Хотя, несомненно, не такая уж неистовая. В противном случае Титженс бы и сам сбежал. Если не из армии, то по меньшей мере от Сильвии… Хотя на самом деле ничего такого он не сделал. Или все же сделал? Так сразу и не скажешь…
В проходе между палатками было заметно холоднее. Где-то неподалеку кто-то громко пытался согреть дыханием ладони: «Ху… Ху-у… Ху…» Да при этом, судя по звуку, хлопал себя руками по телу и подпрыгивал. Работал руками и ногами, не сходя с места! И кому-то надо было этих бедолаг построить и дать все, чтобы в их жилах не застыла кровь. Впрочем, такой команды могло и не быть… В действительности греться таким образом придумали гвардейцы… Титженс спросил, какого дьявола они все здесь собрались.
Несколько голосов ответило ему, что и сами не знают. Но большинство гортанно сказали:
– Ребят ждем, сэр…
– Как по мне, так вам лучше было бы дожидаться их в укрытии, – язвительно промолвил Титженс, – ну да ничего; это ваши похороны, и если вам так больше нравится…
Солдаты собрались вместе… неистовая страсть. В пятидесяти ярдах в стороне располагалась отапливаемая дежурка, специально, чтобы дожидаться очередного набора… Однако они стояли, стуча зубами и пытаясь согреть дыханием руки, вместо того чтобы потерять полминуты столь любимой ими болтовни… О том, что сказал вот этот английский сержант-майор и вон тот офицер, о том, сколько долларов каждому из них платили… Ну и, как водится, о том, что кто скажет в ответ… А может, и нет. В канадских войсках служили серьезные, крепкие парни, далекие от бахвальства кокни и простаков из Линкольншира. Им явно хотелось узнать все правила войны. Поэтому каждый из них в мельчайших подробностях изучал полученные в канцелярии сведения и смотрел на тебя с таким видом, будто ты излагал ему благие евангельские вести…
Но Титженс, черт возьми, с превеликим удовольствием заключил бы сейчас договор с самим Провидением и согласился провести в самом холодном круге ада тридцать месяцев только за то, чтобы получить взамен тридцать секунд и рассказать Валентайн Уонноп, какой ответ он дал… тому самому Провидению!.. Кто был тот персонаж «Инферно» Данте, погребенный подо льдом по самую шею и моливший своего создателя убрать с его век сосульки, чтобы они не мешали смотреть? А Данте пнул его в лицо, потому что он был гибеллином… В нем, в Данте, всегда присутствует что-то от свиньи… В этом отношении он похож на… А на кого он, собственно, похож?.. Ах да, на Сильвию Титженс… Великая ненавистница!.. Титженс представил, как из монастыря, в стенах которого замуровала себя Сильвия, на него изливаются волны ее ненависти… Она спряталась в надежном месте… Он так полагал. Потому как она сама ему об этом сказала. Говорила, что до конца войны… На весь период военных действий, а может, на всю жизнь, в зависимости от того, что дольше продлится… Титженс представил, как Сильвия в этот момент свернулась калачиком в монастырской постели… Сгорая от ненависти… Разбросав по подушке свои пышные волосы… Наливаясь медленной, холодной ненавистью… Просто как змеиная голова, если к ней внимательно присмотреться… Неподвижные глаза, плотно сжатый рот… Смотрела куда-то вдаль и ненавидела… Надо полагать, в Беркенхеде… Далековато, чтобы окатывать его ненавистью… Через всю страну, море и стылую ночь… по черной земле и воде… когда из-за воздушных налетов и германских подводных лодок нигде не горит свет… Впрочем, думать о Сильвии сейчас было ни к чему… Она находилась от него далеко-далеко…