абинет G14R Военного ведомства, но вопрос все же следовало поднять, чтобы восстановить порядок до того, как будет отправлен рапорт…
Таким образом, пока все шло хорошо. К нынешней работе Титженс действительно проявлял неподдельный интерес и хотя не отказался бы присматривать за лошадьми дивизиона, а может, даже целой армии, все же предпочел бы отложить это до весны, учитывая погоду и состояние его легких. К тому же следовало серьезно подумать о возможных проблемах с лейтенантом Хочкиссом, который, будучи преподавателем, в жизни не видел живую лошадь или как минимум последние десять лет! Но все приняло совершенно иной оборот, когда Коули сообщил, что представителем гражданского ведомства, ходатайствовавшим о переводе Титженса, был не кто иной, как постоянный секретарь Министерства транспорта…
– Это ваш брат Марк… – ответил полковник Джиллам.
В должности постоянного секретаря Министерства транспорта действительно состоял брат Титженса Марк, которого многие считали незаменимым чиновником. На миг Кристофера охватило неподдельное волнение. Он подумал, что бедному старине Марку, который, вероятно, приложил немало стараний, дабы добиться для него этого назначения, его яростный протест может показаться звонкой пощечиной по его застывшему, не выражающему ни единой эмоции лицу. И даже если Марк никогда и ничего об этом не узнает, мужчине негоже бить родного брата по физиономии! Более того, он вспомнил, что в последний день его пребывания в Лондоне Валентайн Уонноп, не совсем оправданно считавшая транспорт на передовой безопасным, умоляла Марка назначить его дивизионным офицером… А потом представил, как она отчается, узнав, что он, Титженс, носом землю рыл, чтобы от этого отказаться… Впрочем, он вполне мог почерпнуть подобные представления из какого-нибудь романа, потому как ни разу не видел, чтобы у нее дрогнула нижняя губа. Зато видел в глазах слезы!
Он заторопился в расположение своей части и прошел в канцелярию. В вытянутой в длину хибаре МакКекни устроил суд в миниатюре над пьяницами и солдатами, уличенными в других проступках, а к моменту появления Титженса как раз приступил к разбору дела Гертина и пары других канадских рядовых… Случай Гертина представлял для него интерес, поэтому, когда МакКекни освободил стул, Титженс тут же занял его место. Арестованных только что доставил Дэвис, потрясающий сержант, винтовка которого словно приросла к его несгибаемому телу. Поворачиваясь к столу офицера, ведущего заседание трибунала, он с самым серьезным видом умудрился несколько раз подряд щелкнуть каблуками, отчего присутствующие увидели в его движениях танец индейца, вышедшего на тропу войны…
Титженс глянул в протокол задержания, судя по пометке оформленный канцелярией начальника военной полиции. И вместо обвинения в дезертирстве прочел, что Гертину вменяют в вину поведение, подрывающее порядок и дисциплину в войсках… Составляли бумагу самой что ни на есть безграмотной рукой; чтобы дать показания, вызвали слоноподобного младшего капрала в фуражке с красным околышем из военной полиции гарнизона, явно не чурающегося выпивки… Дело выглядело надуманным и неприятным. Гертин никуда не дезертировал, так что Титженсу пришлось в который раз пересмотреть свои воззрения на уважаемых представителей человечества. По крайней мере, на уважаемых рядовых солдат колониальных войск и их матерей. Мать действительно была, и Гертин решил посадить ее на последний трамвай до города. Старую, немощную леди. А младший капрал из гарнизонной военной полиции, тот, что не чурался выпивки, взялся ее подгонять, наверняка желая ему досадить. Гертин возмутился, но при этом, по его словам, все равно проявил сдержанность. После этого младший капрал стал на него орать. В их спор вмешались еще двое канадцев, возвращавшихся в лагерь, потом подтянулась пара других полицейских, которые назвали канадцев желторотыми птенцами, чего ни один из них терпеть не мог, потому как все они пошли в армию добровольцами в 1914, самое позднее в 1915 году. Стражи порядка, прибегнув к старой уловке, заговаривали им зубы еще две минуты после сигнала отбоя, а потом обвинили, что они не вернулись вовремя из увольнительной и не проявили должного уважения к их красным околышам.
Старательно отмерив положенную долю ярости, Титженс сначала подверг всех перекрестному допросу, а потом послал свидетеля со стороны полиции к чертовой матери. После чего написал на протоколе «Вопрос решен», приказав канадцам идти и готовиться к строевым занятиям. Этот его поступок означал жуткий скандал с начальником военной полиции – старым, насквозь пропитавшимся портвейном генералом О’Харой, просто обожавшим свою полицию, будто она была его единственным сокровищем.
Он поприсутствовал на занятиях по строевой, во время которых канадцы в лучах солнца выглядели настоящими солдатами, чеканя шаг вокруг расположения его части под командованием нового канадского сержант-майора, назначенного, слава богу, его собственным начальством. Затем составил рапорт о том, что читать его подчиненным лекцию о причинах войны крайне нежелательно, потому как те либо закончили тот или иной канадский университет и в силу этого знали о причинах начала боевых действий вдвое больше любого лектора, присланного гражданскими властями, либо были метисами, в жилах которых текла кровь индейцев из племени микамук, эскимосов, японцев или жителей русской Аляски, совершенно не понимающими английского языка… Кристофер понимал, что потом бумагу придется переписать, добавив толику уважения к пэру, владельцу газет, который в этот самый момент настоятельно доказывал правительству в Лондоне необходимость читать всем подданным его величества лекции о причинах войны. Но ему хотелось отправить донесение как можно быстрее, чтобы снять с души этот груз, хотя проявленное им неуважение наверняка огорчит Левина, которому и придется разбираться с его рапортами, если он, конечно же, перед этим не женится. После этого он пообедал солдатскими котлетами с картофелем, размятым в пюре вместе с кожурой, запив их восхитительным шампанским брют 1906 года, покупаемым ими на собственные деньги, а на десерт отведав отвратительного канадского сыра – и все это за штабным столом, куда полковник пригласил всех подчиненных ему офицеров, в тот день впервые отправлявшихся на передовую. Некоторые из них были не валлийцами и не опускали в произношении придыхательное «н», но говорили так, будто в носу у них выросли полипы. В то же время среди них затесался очаровательный, молоденький второй лейтенант, полукровка из Гоа, впоследствии проявивший героическую храбрость, который сообщил Титженсу целый ворох самых увлекательных сведений о принятом в Португальской Индии обычае держать женщин взаперти и прикрывать им лица паранджой.
В итоге в половине второго Кристофер вскочил на Шомберга, гнедого, яркого окраса коня с большой, длинной головой, из прусского конезавода неподалеку от Целле. Благодаря сильным, неутомимым ногам шаг этой лошадки, почти что чистокровной, обычно составлял длину обеденного стола. Однако сегодня Титженсу казалось, будто их сделали из ваты: хрипя легкими, Шомберг тяжело ступал по мерзлой земле, а у ямы на полосе препятствий Девятого Индийского кавалерийского полка, в миле за Руаном, не столько отказался совершить весьма и весьма скромный прыжок, сколько попросту остановился, сжавшись в какой-то скорбный комок. В свете веселого, красного солнца у Титженса возникло ощущение, что он оседлал убитого горем верблюда. К тому же во весь голос заявила о себе утренняя усталость и опять вернулись навязчивые мысли о Ноль-девять Моргане, от которых оказалось не так просто отгородиться.
– Что за дьявольщина? – спросил он дежурного, на удивление тихого и молчаливого рядового, скакавшего рядом на лошадке чалой масти. – Что, черт возьми, с ним случилось, с этим конем?! Ты держишь его в тепле?
Ему пришла в голову мысль, что неуклюжие шаги Шомберга еще больше усугубляли его угрюмую одержимость.
Дежурный окинул взглядом долину, битком забитую временными домиками и палатками.
– Нет, сэр, – ответил он. – По при’азу лейтенанта ’ичхо ’а лошади содержатся под от’рытым небом, привязанными к ’оновязям в лагере G. Лейтенант ’ичхо ’ с’азал, что их надо за’алять.
– Ты говорил ему, что я приказал держать Шомберга в тепле? В теплой конюшне на ферме за расположением Шестнадцатой базы подготовки пехотинцев?
– Лейтенант, – без всякого выражения стал объяснять дежурный, – с’азал, что, если я хоть в чем-то нарушу его при’аз, лорд Бре’ем, рыцарь-’омандор ордена Бани, рыцарь-’омандор ордена ’оролевы Ви’тории и ’авалер прочих орденов – будет очень недоволен.
Дежурный буквально трясся от злости.
– Послушай, – произнес Титженс, тщательно подбирая слова, – когда будешь в «Отель де ла Пост», отведешь Шомберга с твоей чалой лошадкой на ферму «Ла Волонте» за расположением Шестнадцатой базы по подготовке пехотинцев.
После этого дежурному предстояло позакрывать в конюшне все окна и законопатить паклей все щели. По возможности раздобыть на складе у полковника Джиллама новомодную печь на древесных опилках, притащить в конюшню и там растопить. А потом насыпать Шомбергу с чалой овса и налить воды, подогрев ее до температуры, при которой ее смогут пить лошади…
– Если же лейтенант Хочкисс против этого что-нибудь возразит, сошлись на меня! – резко бросил под конец Титженс. – Как на его непосредственного начальника.
А поскольку дежурный ждал разъяснений по поводу недуга лошадей, он объяснил:
– Школа лошадиных барышников, к которой принадлежит лорд Бейкен, ставит во главу угла закалку лошадей, исключая ее разве что для скаковых.
А разводили они как раз скакунов. Накрывая каждого из них сразу шестью попонами! Сам Титженс в закалку не верил и никогда не допускал ничего подобного по отношению к лошадям, оказавшимся в его власти. По результатам наблюдений, давно было установлено, что если держать животное при температуре ниже климатической нормы, то оно гарантированно подхватит болезнь, обычно для него не характерную… Если продержать курицу двое суток в воде, зараженной бациллами скарлатины или свинки, то есть недугов человека, то она ими непременно заболеет. А если вытащить ее из воды, просушить и вернуть в обычную среду обитания, скарлатина или свинка тут же пройдет…