сяти минут более или менее близкого общения, ему можно было сказать: «Все это я уже читала раньше…» Знакомая завязка, скучная середина и, главное, хорошо известный финал…
Сильвия помнила, как несколько лет назад попыталась повергнуть в шок отца Консетта, духовного наставника ее матери, впоследствии убитого вместе с Кейсментом в Ирландии… Несчастного святого отца ее рассказ совсем не потряс. Более того, своим ответом он превзошел ее саму: когда она поделилась с ним своими представлениями о благоустроенной жизни – в те времена слово «благоустроенный» было в большом ходу – поведав, что, в ее понимании, это означало проводить каждый уик-энд с другим мужчиной, он сказал, что совсем скоро скука начнет одолевать ее уже в тот момент, когда очередной бедолага будет покупать ей на железнодорожном вокзале билет…
И его слова, конечно же, были чистой правдой… Поразмыслив о них, она пришла к выводу, что с того дня, когда несчастный праведник сказал об этом в гостиной ее матери в небольшом немецком курортном городке, должно быть, Лобшайде, при свете свечей, которые отбрасывали на все стены его тень, выдвигавшую против нее обвинения, до сегодняшнего, когда она сидела в окружении контрастировавших с кирпичной кладкой пальм в отеле, недавно отделанном в белых тонах в честь боевых действий, ей больше ни разу не пришлось ехать в одном поезде с мужчиной, считавшим себя вправе грубо с ней обращаться… Интересно, а отец Консетт был бы доволен, если бы заглянул сейчас в этот вестибюль со своих небес?.. Вполне возможно, что этими переменами в ее душе она была обязана не кому-то, а именно ему…
Действительно ни разу, правда, только до вчерашнего дня… Потому что бедолаге Пероуну на каких-то две минуты предоставилась возможность побыть премерзкой тварью, в которую в вагоне поезда превращается каждый мужчина, пока она не осадила его ледяным взглядом, заморозив до состояния бледного снеговика с выпученными глазами, жадно хватающего ртом воздух… Слишком бесцеремонным, но в то же время по-идиотски робким от страха, что в окошко вот-вот заглянет охранник… И это в поезде, преодолевающем больше шестидесяти миль в час, в вагонах которого нет коридоров…
– Ну уж нет, святой отец, никогда!.. – произнесла она и воздела взгляд к потолку. – Это не для меня…
Ну почему, почему нельзя найти мужчину, с которым можно провести весь-весь уик-энд… Да, весь благословенный уик-энд… Смех да и только… А то и всю благословенную жизнь… Почему нет?.. Об этом стоит задуматься… Целая благословенная жизнь со славным малым, который не будет пучить глаза, как треска, булькать горлом и вечно недомогать – до такой степени, что не сможет даже отыскать билет, когда его об этом попросят… «Мой славный отец, – вновь обратилась она к небесам, – будь у меня возможность находить таких мужчин, это был бы настоящий рай… где нет места бракам…» Она немного подумала и почти что безропотно продолжила: «Но тогда он даже не подумал бы хранить мне верность… И это пришлось бы терпеть».
Сильвия так неожиданно выпрямилась в кресле, что сидевший рядом майор Пероун чуть не подпрыгнул на своем стуле из ивовых прутьев и тотчас спросил, уж не вернулся ли Титженс.
– Нет!.. – воскликнула она. – Будь я проклята, если… Будь я проклята, будь я проклята, будь я проклята, если… Никогда! Клянусь живым Богом! Больше никогда!
Она яростно набросилась на разволновавшегося майора и спросила:
– Девушка в городе у Кристофера есть?.. Соврешь, тебе же будет хуже!
– Он… – пробормотал майор. – Нет… Он же не человек, а бревно… Его даже у Сюзетты ни разу не видели… Хотя нет, однажды он туда все же зашел, но только для того, чтобы угомонить и увести мелкого пакостника из нижних чинов, бросившегося крушить мебель мамаши Ардело…
Пероун немного помолчал и вновь проворчал:
– Зачем пугать человека, чтобы он вот так подпрыгивал!.. Ты же ведь сама говорила не воспринимать тебя в штыки…
И пошел дальше жаловаться, что со времен их совместного пребывания в Исенжо-ле-Перванш ее манеры отнюдь не улучшились… Потом рассказал, что в переводе с французского фраза yeux des pervenches означает «глаза голубого барвинка». Это единственное, что он выучил по-французски, услышав от какого-то француза, ехавшего вместе с ним в поезде. При этом ему всегда казалось, что ее собственные глаза тоже напоминают голубой барвинок…
– Но ты, вижу, меня не слушаешь… – пробурчал в заключение он. – Не очень вежливо с твоей стороны…
Сильвия вдруг подумала, что в этот город к Кристоферу приехала Валентайн Уонноп, подалась в кресле вперед и судорожно схватилась за горло. По всей видимости, это и стало той причиной, по которой он решил здесь остаться.
– А с какой стати Кристоферу оставаться в этой забытой Богом дыре?.. – спросила Сильвия. – На этой базе, которую сами ее обитатели называют безвестной…
– Да с той, что он с превеликой радостью делает все, что ему велят… – ответил майор Пероун.
– Кристофер?! – воскликнула она. – Ты хочешь сказать, что такого человека, как он, можно держать где-то против его воли?..
– Если он попытается сбежать, с него быстренько собьют спесь! – закричал майор Пероун. – Что, черт возьми, ты напридумывала о своем благоверном?! – А потом добавил голосом, в котором вдруг появилась мрачная ярость: – Да кто он, по-твоему, такой – король Англии?.. Если дезертирует, его расстреляют, как любого другого… А ты как думала?
– Но это ведь никоим образом не мешает ему завести в городе девушку?
– Да нет у него никого, – ответил Пероун, – он сидит в этом своем чертовом старом лагере, как наседка на яйцах… О нем все так и говорят… Сам я об этом парне вообще ничего не знаю…
Слушая Пероуна, хладнокровно, но злорадно Сильвия подумала, что в его бормотании явственно проглядывали нотки того смертоубийственного безумия, которыми был приправлен его голос в номере отеля в Исенжо. В Пероуне недвусмысленно присутствовало что-то от туповатого, сумасшедшего убийцы из числа тех, что постоянно мелькают в полицейских судах.
«Предположим, он захочет убить Кристофера…» – с неожиданным воодушевлением подумала она и представила, как муж ломает этому типу через колено хребет.
Эта мысль пронеслась в ее голове, как лучик света через опал, и у нее тотчас пересохло в горле. «Надо срочно выяснить, не приехала ли в Руан та девушка», – подумала она. Мужчинам свойственно держаться вместе, а раз так, то Пероун вполне может выгораживать Титженса. Быть того не может, чтобы Кристофера здесь держали какие-то предписанные уставом правила. Представителя высшего света нельзя вот так взять и запереть. Располагай Пероун хоть каплей здравого смысла, ему было бы понятно, что, прикрывая Титженса, ее ему не заполучить… Беда лишь в том, что этой капли у него как раз и не было… К тому же сплоченность в вопросах амурных похождений не зря называют нерушимой… Сильвия знала, что никогда бы не выдала тайну другой женщины, чтобы добиться расположения мужчины. Но как тогда убедиться, в городе девушка или нет? Как?.. Она представила, как каждый вечер Титженс возвращается к ней домой… Однако эту ночь ему предстояло провести с ней самой… Она это знала… Под этой самой крышей… От одной сразу к другой…
Она представила, как в этот самый момент он сидит у нее дома… В гостиной небольшого особнячка на возвышающемся над городом холме, который так хорошо виден из окошка трамвая… Да, они наверняка сейчас там… Обсуждают ее… От этой мысли она сжалась в кресле, все ее тело, мышца за мышцей, скорчилось от боли… Надо все узнать… Но как тут узнаешь, когда вокруг все вступили против тебя в заговор?.. А сама эта война напоминала собой секту агапемонитов, проповедовавших свободную любовь… Мужчина отправляется на войну из желания без конца насиловать самых разных женщин… Войны ради того и затеваются… Сколько мужчин, теснившихся на небольшом участке земли… Сильвия встала и сказала:
– Мне пора. Скоро прием у леди Сакс, и я должна припудрить личико… Если не хочешь, можешь не оставаться.
Ее переполняла решимость вглядываться в лица окружающих до тех пор, пока одно из них не выдаст тайну и не ответит на вопрос, прячет Кристофер эту девицу Уонноп в городе или нет… Она представила, как Валентайн прижимается к его щеке своим веснушчатым, курносым личиком… А как на ее взгляд, так и вовсе расплюснутым… Ну ничего, она все узнает…
2
Возможность провести следствие представилась быстро. Вечером за ужином, когда Титженс отошел поговорить по телефону с младшим капралом, напротив нее за столом оказался офицер, с виду больше похожий на мелкого лавочника, с румяным лицом и седыми, величественными, торчавшими вперед усами и таком мятом мундире, что его складки здорово смахивали на прожилки листика… Сей мелкий лавочник всецело заслуживал доверия, потому как торговал за углом бакалеей, время от времени получая заказы на поставку парафина…
– Мэм, – говорил он ей, – если умножить две тысячи девятьсот на десять, то получится что-то около двадцати девяти тысяч…
На что она восклицала:
– Вы действительно хотите сказать, что мой муж, капитан Титженс, вчера после обеда инспектировал двадцать девять тысяч обувных гвоздей и две тысячи девятьсот зубных щеток…
– А я ему говорил, – с самым серьезным видом отвечал собеседник, – что поскольку речь идет о колониальных войсках, то проверять их, эти зубные щетки, совсем не обязательно… Имперские войска будут чистить зубы теми же щетками, которыми надраивают пуговицы, чтобы те, которые они демонстрируют офицерам медицинской службы, оставались чистыми…
Сильвия слегка вздрогнула и сказала:
– Вы все здесь производите впечатление школяров, затеявших какую-то игру… По вашим словам выходит, что мой муж забивает себе голову такой ерундой…
Второй лейтенант Коули с ужасом осознавал, что новенькие офицерские погоны и портупея, купленные им сегодня на складе вещевого снабжения, не соответствуют ремню, великолепному куску кожи, который он носил вот уже десять лет, но это ничуть не помешало ему решительно ответить: