— Вах! — сказал Джигит, растопырил большой и указательный пальцы и покрутил ими у носа. — Вах!
Он изящно перепрыгнул через наши распластанные тельца, лег на кровать и закинул руку за голову. Мышка ойкнула и бросилась к Оленю. Она решила, что Олень сейчас начнет спускать Джигита с лестницы. Олень между тем повел себя странно. Он как-то съежился, скукожился и резко уменьшился в размерах. Спускать Джигита с лестницы он явно не планировал.
— Ну… я, пожалуй, пойду, — пробормотал Олень. — Пора и честь знать. Загостился.
— А как же графики? — спросила Мурка. — Мы же графики не достроили.
— Как-нибудь в другой раз, — сказал Олень. — Приезжайте к нам на Северный полюс, будем на вечной мерзлоте чертить, — и натянул телогрейку.
И вышел в коридор, и потянул с полки сумку, и наклонился за своими кирзовыми сапогами. Но сапог под вешалкой не было. Их вообще нигде не было. Олень чуть-чуть удивился, слегка растерялся и повернулся к Мышке.
— Сапоги где? — спросил он с угрозой в голосе.
Мышка сорвалась с места, бросилась на кухню, распахнула холодильник, раскрыла все шкафы и вытащила на свет божий недоеденный салат с пожухшими помидорами, недогоревшее мясо и вчерашние пироги.
— Сейчас, сейчас… — забормотала Мышка. — Сейчас, сейчас! А салатика! А мяска кусочек! А пирожка! А на дорожку!
Тут она запихивает пирожки в фольгу, салатик в баночку, а мясо в целлофановый пакетик и сует Оленю. Но Олень пирожки не берет. Олень смотрит на Мышку каким-то странным взглядом и тихо говорит:
— Сапоги где?
В принципе я бы за эти сапоги так не волновалась.
Мышка рвет к шкафу и вытаскивает на свет новенькие кожаные саламандровские штиблеты.
— Вот, — радостно сообщает она. — Подарок.
— Идиотка! — констатирует Мурка.
А Олень ничего не говорит. Он берет штиблеты, вертит в руках, подносит к носу, нюхает и вперяет в Мышку тяжелый взгляд.
— Сапоги где? — тихо спрашивает он.
— У тети Мани, — тихо отвечает Мышка.
— Зачем? — спрашивает Олень.
— Так… старые же. Я отдала. Может, пригодятся.
— О-о-о! — стонет Олень. И еще раз: — О-о-о!
И начинает давать кругаля по комнате. И рвать на себе волосы. И орать: «О-о-о!» И волосы вдруг крякают и остаются у него в руках. А на голове остается круглый голый череп. И Мышка дико кричит, решив, что Олень от горя содрал с себя скальп. Только Мурка невозмутима.
— Парик, — отчеканивает она. — Так я и думала. Вот только — с какой целью?
Тут следует намекнуть, что по законам жанра парик с Оленьей головы должен был содрать Коточка и таким образом еще раз обозначить свое участие в сюжете. Но Коточка зарылся в свою Кофточку и никакого участия ни в каком сюжете принимать не собирался. Он был большой индивидуалист, этот Коточка.
Тут Олень совершил невозможное. Он подошел к Мышке и взял ее за грудки. Ударение на последний слог! Он взял ее за грудки и немножко потряс. Мышкина голова мотнулась и стукнулась о лиловую байковую грудь.
— Давай, — прохрипел Олень, тяжело дыша. — Веди. Где там твоя тетя Маня?
Мышка поскакала в соседнюю квартиру, Олень поскакал за ней, а мы следом за Оленем. Только Джигит не тронулся с места. Он лежал на кровати в папахе, закинув руку за голову, и с интересом смотрел на нас. Мышка позвонила соседям, дверь распахнулась. Дядя Ваня встречал нас на пороге во всей своей неприкрытой красоте.
— Сапоги! — выкрикнула Мышка. — Где сапоги?
— А зачем мне сапоги? — удивился дядя Ваня.
Тут надо сказать, что дядя Ваня был именно тем человеком, к которому Мышкина соседка тетя Маня применила в свое время радикальное средство по очеловечиванию мужчин и к которой Мышка однажды, когда Джигит окончательно ее достал, ходила консультироваться по этому вопросу. Ей хотелось узнать, из каких таких реторт и пробирок на свет появляется
Идеальный мужчина
Двадцать пятого августа тетя Маня ударила дядю Ваню скалкой по голове. Дядя Ваня упал и не умер.
Столь головокружительная кульминация их супружеской карьеры не удивила бы людей, близко знавших тетю Маню. В свои сорок пять лет, в том ядреном возрасте, когда баб называют «ягодка опять», она походила на колючий можжевельник. Это дядя Ваня вытянул из тети Мани все жизненные соки. За двадцать пять лет совместной жизни она ни разу не видела его трезвым. Бывали, правда, минуты просветления, общим счетом штук пять, максимум семь. Но и в эти лихие мгновения глаз у дяди Вани был мутен, дыхание нечисто, речь сбивчива. Он хватал тетю Маню за грудь мозолистой дланью человека физического труда, валил на кровать и икал.
— Эхма, бляха муха! — говорил дядя Ваня тете Мане.
Так он ее любил. Грустно все это было наблюдать, граждане дорогие. Поэтому, когда тетя Маня ударила дядю Ваню скалкой по голове, никто ее не осудил. Да она никому и не сказала. Испугалась и затаилась. Дядя Ваня лежал в беспамятстве трое суток, а на четвертые пришел в себя, посмотрел на тетю Маню прозрачным трезвым глазом и попросил морошки. Тетя Маня испугалась еще больше, потому что из курса школьной программы по литературе знала, что морошку добрые люди без толку не просят. «Отходит болезный», — подумала тетя Маня. А дядя Ваня между тем встал, оправился и прошел в ванную. Там он аккуратно снял с себя трусы и майку, сложил в таз, засыпал стиральным порошком «Новость» и залил горячей водой. Потом выдавил на щетку колбаску зубной пасты — чего с ним отродясь не бывало, — засунул щетку в пасть и долго возил там, пофыркивая от удовольствия. Следующий акт жизнедеятельности привел его под душ. Дядя Ваня тщательно намылился земляничным мылом, потом еще раз и еще, потом голову, потом потер пяточки пемзой и вдруг запел приятным лирическим тенором: «Помню, я еще молодушкой была…»
— Ты че, Вань? — шепотом спросила тетя Маня. Она уже давно готова была упасть в обморок, и только могучее женское любопытство удерживало ее на весу собственного тела.
— Марья Васильевна! — ослепительно улыбаясь, сказал дядя Ваня. — Какой, право, приятный сюрприз! Не соблаговолите ли подать полотенце, душа моя, вон то, в крапочку! А то мне как-то не комильфо представать перед вами в таком, с позволения сказать, натуральном виде! Я, как вы знаете, не поклонник теории повсеместного нудизма, особенно в рамках столь малогабаритной жилплощади.
Ничего не соображая, тетя Маня подала полотенце. Дядя Ваня обмотал чресла крапочкой и вышел из ванной в новую жизнь.
На следующее утро он появился за завтраком в белой крахмальной сорочке и чесучовых брюках, заглаженных в струночку. Брезгливо проведя пальцем по клеенке, он посмотрел на тетю Маню холодным арийским глазом и коротко приказал:
— Скатерть! Цветы! Приборы! Фарфор! Кольцо!
— Кольцо? — пискнула тетя Маня.
— Для салфеток, — снисходительно пояснил дядя Ваня и сделал губами такое движение, будто хотел произнести слово, ну то, сами знаете, с двумя бородавками над первой буквой, ну, чисто по привычке, но сдержался и даже как бы сам себе удивился. Мол, что это я? Что это я хотел сказать? Что за слово такое?
— А теперь, дорогая Марья Васильевна, послушайте, что я имею вам сообщить, — закончив кушать кофий и разглаживая пальцем скатерть, сухо произнес дядя Ваня. — Чистота и уют. Уют и чистота. Вот что я намерен требовать от вас впредь. И, разумеется, хороший вкус. Салфеточки мещанские снять. Грязные тряпки из кухни вон. Лебедей с ковра убрать.
— Как… как убрать? Там же их … там же их… родина! — закричала тетя Маня.
— Лебеди, любезная Марья Васильевна, нынче неактуальны. Нынче актуальны ковры с абстрактными мотивами классиков супрематизма, — с достоинством ответил дядя Ваня и вышел вон.
Вечером кроме обещанной политинформации и сортировки тети Маниных провинностей по мере убывания дядя Ваня сообщил, что подал документы в вечернюю школу.
— Я, ненаглядная Марья Васильевна, все настойчивей ощущаю биение научной жилки в своем еще не треснувшем организме. Призыв, так сказать, к благородной деятельности в области философских умозаключений, — так объяснил он свое горячее решение.
— А эти вот ваши заключения, из них что, из них вообще-то выпускают? — пролепетала ошарашенная тетя Маня.
— Ах, Марья Васильевна, Марья Васильевна, полевой вы мой цветочек! — укоризненно пропел дядя Ваня. — К чему демонстрация такой изощренной наивности! Вы прекрасно поняли, что я имел в виду претендовать на ученую степень кандидата наук университетского градуса.
— Градус — это хорошо… градус — это правильно, — засуетилась тетя Маня и вытащила из укромного места заветную поллитровку с козырьком. — Выпейте, Иван Сидорыч, полегчает.
Но дядя Ваня царским жестом отодвинул от себя и тетю Маню, и ее поллитровку.
— Прошу прощения, уважаемая Марья Васильевна! — с достоинством произнес он. — Прошу прощения за столь неуместное сравнение. Больше этого не повторится. Оговорка по Фрейду.
Тут тетя Маня поняла, что потеряла дядю Ваню навсегда.
Между тем дядя Ваня цвел и пах, чего никак нельзя было сказать о тете Мане. Она все больше можжевела, пока не превратилась в совершенно игольчатое существо. Нос, скулы, локти, коленки, тазобедренные суставы и мочки ушей заострились так, что тетя Маня приобрела странный вид облысевшего ежа. Жила она теперь по заповедям, обозначенным дядей Ваней на двух кусках ватмана. Один лист был повешен на кухне и гласил: «Мойте руки перед едой!» Второй висел в местах общего пользования. «Грязно не там, где пачкают, а там, где не убирают!» — было написано дяди Ваниным каллиграфическим почерком. Намек этот на избирательную стерилизацию пространства был воспринят тетей Маней буквально, поэтому она совсем не убирала там, где пачкали, зато без конца терла там, где не ступала нога человека, чем очень огорчала дядю Ваню. А что вы хотите, не каждая женщина разберется в таких хитросплетениях мужского ума. Можно сказать, что тетя Маня окончательно потеряла ориентацию и болталась по дому, как кура перед нерестом.
Интимные отношения этой незаурядной пары тоже были выдержаны в пастельных тонах. С первого дня своего возвращения к людям дядя Ваня отменил тети Манины байковые халаты, штаны с начесом и лифчики из пуленепробиваемой ткани оп