И вот этой зимой Мурка выехала на настоящий горнолыжный курорт в Швейцарию. С собой она вывезла ребенка Кузю, Лесного Брата, который долго сопротивлялся, большую компанию друзей, новые лыжи и финское белье с подогревом. Отдых не задался с самого начала. Сперва там приключился буран с ураганом и длился ровно три дня. Ровно три дня они всей компанией торчали в баре и в конце концов напились до такой степени, что один Муркин приятель упал в туалете и сломал унитаз стоимостью три тысячи долларов. А у Мурки немножко украли все деньги. А может, и не украли. Может, она их куда-нибудь засунула и забыла куда. А может, и не засунула. Может, они остались на тумбочке в городе на Неве. Как бы то ни было, Мурка осталась без средств к существованию, потому что кредитную карточку Лесной Брат ей в руки не давал. На четвертый день буран закончился, и все выползли на улицу. И даже заползли в горы. И ребенок Кузя тут же упал и растянул себе плечо. Пришлось транспортировать его в ближайший городок, делать рентген, потом укол, потом накладывать шину, потом перевязывать, потом ехать в аптеку и покупать специальную штуку, на которой должна висеть рука. Больше Кузю в горах не видели. Он мотался внизу, у подножия, ныл и портил всем настроение. Мурке наняли инструктора. Лесной Брат почему-то решил, что при инструкторе он может Мурку не контролировать и предаваться своим личным страстям, и сильно просчитался. Мурка ни слова не понимала из того, что лопочет инструктор на своем швейцарском наречии, и Лесному Брату пришлось нанять еще переводчика, который не умел кататься на лыжах, и поэтому ему тоже пришлось нанять инструктора, потому что один инструктор больше одного человека зараз не обслуживал. Так гуськом — инструктор, Мурка, переводчик и еще один инструктор — они бултыхались на вершине, Кузя ныл внизу, а Лесной Брат следил за всеми сразу, кабы чего не вышло.
С подъемника Мурка ни разу не свалилась, и это вселило во всех большую надежду. Только надеялись они рано. На второй день от Мурки сбежали лыжи. В том смысле, что они поехали, а Мурка осталась. Потом, когда проводили расследование, выяснилось, что Мурка забыла закрепить крепления, и Лесной Брат очень орал и даже дал ей затрещину. Но в тот момент, когда лыжи поехали, Мурка ужасно испугалась. Она испугалась, что больше не увидит своих лыж, купленных за бешеные деньги специально для этой поездки. Сила ее испуга была такова, что Мурка со всех ног рванула их догонять, следом за ней рванул инструктор, за инструктором переводчик, а за переводчиком инструктор переводчика. Теперь представьте себе картину: впереди едут лыжи, за ними скачет Мурка, вскидывая голубые лапы в розовый горошек, а за Муркой несутся три мужика и орут что-то на швейцарском наречии, которое и так-то никто не понимает, а тут вообще. Лыжи, как конь без седока, разгоняются все быстрей и быстрей. Мурка без лыж тоже начинает набирать скорость, потому что лыжи ей вообще очень мешали, а тут такая удача. А мужики потихоньку отстают и даже скрываются из виду. По дороге они теряют переводчика, непригодного к таким нагрузкам. Он им намекает, что его не для этого нанимали, и остается в ближайшем сугробе. Дальше они едут как культурные люди без представителя интеллигентной профессии, на поиски которого назавтра посылают отряд спасателей с собаками, оплаченный, угадайте кем? Правильно, Лесным Братом. Короче, когда инструкторы со всего маху приземлились под горой, Мурка уже догнала свои лыжи, засунула их в номер, навела марафет, пила на терраске кофе с лимонным пирогом и очень удивлялась, чего это они так долго. А один из них, между прочим, был раньше чемпионом Швейцарии. Правда, до встречи с Муркой никогда так быстро не ездил.
Да, а переводчика все-таки отыскали. Только он больше в горы не лазит. Он переквалифицировался и теперь переводит для любителей подводного плавания на глубине восемьдесят тысяч километров под водой. Приехав в Питер, Мурка сколотила компанию ополченцев для занятий горнолыжным спортом, главным образом из приятелей своей мамы, которые по старости лет не могли ей противостоять. Средний возраст ополченцев был 67, 4 года. Выглядели ополченцы ностальгически. В ватниках и синих штанах с начесом, так как не смогли добыть в торговой сети горнолыжных костюмов шестьдесят восьмого размера. Мурка затащила их на «лягушатник» и велела ехать вниз. Ополченцы плакали и отказывались. Мурка стояла внизу и страшным голосом орала, что больше не будет с ними дружить. Наконец, они начали спуск со скоростью два сантиметра в час. Сделав первый шаг, ополченцы повалились с горы как кегли. Когда стаял снег, сотрудники курорта обнаружили на «лягушатнике» две клюки, четыре линзы, пару очков, вставные челюсти и коленную чашечку, из которой, по утверждению Мурки, весь следующий сезон пили чай. Но это вранье. В следующем году Мурка планирует посетить еще один горнолыжный курорт и посещать эти курорты до тех пор, пока они все не закроются.
Вы уже, конечно, поняли, что все эти экзерсисы с залезанием в джип были описаны не просто так. Мурка погнала на свидание с Ковбоем. Нас с Мышей она прихватила с собой в качестве балласта: чтобы сбросить на полпути где-нибудь в центре, где мы культурно проведем время за чашкой чая и не будем крутиться у нее под ногами. Но нас с Мышей не проведешь. После того как Мурка выгнала нас из машины, мы пристроились сзади и не очень-то даже напрягаясь, трусили следом, иногда обгоняя ее на поворотах. Так мы притрусили на площадь Искусств — любимое место Муриного поэтического вдохновения. И спрятались за деревом в скверике у Русского музея.
— Как ты думаешь, почему она нас дистанцировала от Ковбоя? — спросила Мышка.
— Думает, может, мы ему не понравимся.
— А может, думает, что слишком понравимся. Она нас опасается, вот что!
Я с сомнением оглядела Мышку, но ничего не сказала. Тут она стала дико вращать глазами, мычать и тыкать пальцем куда-то вбок. Я оглянулась. Под сенью Пушкина стояла наша Мурка со здоровенным детиной. Детина располагался в пространстве поэтажно. На первое он подавал довольно увесистый шар в области головы, на второе — ну очень крупных размеров шар в области живота, а на третье — шар умеренно крупных размеров в области попы. Если бы вместо носа у него торчала морковка, а на голове — ведро… Ну, сами понимаете…
— Вот это Ковбой! — восхищенно прошептала Мышка. Она всегда любила мужчин внушительных габаритов.
Между тем Мура кокетливо потрогала Ковбоя пальчиками за массивное плечо и повела в подвальчик. Мы короткими перебежками двинулись за ними. Подвальчик оказался довольно мерзким кафе со странной системой обслуживания. Там прямо на столах лежали всякие плюшки, пирожные, бутерброды с «Докторской» колбасой, стояли кофейники с кофе и чайники с чаем. Можно было садиться и сразу приступать к приему пищи. Потом подходила официантка, оглядывала стол, вычисляла, кто сколько съел, и выписывала счет. Счет обычно шел не в пользу клиента. Мурка усадила Ковбоя в угол и заботливо налила ему чашку кофе. Мы вздрогнули, потому что ни разу в жизни не видели, чтобы Мура кому-то наливала чашку кофе. Даже Лесной Брат и тот за десять лет совместной жизни не дождался от нее стакана воды.
— Плохо дело! — сказала я Мышке. — Надо Мурку спасать.
— Плохо! — согласилась Мышка. — Может, я на что сгожусь?
— Может, и сгодишься. Надо Ковбоя дискредитировать в глазах Мурки. Ну, чтобы она в нем разочаровалась.
— Я чтобы разочаровалась не могу, я его совсем не знаю. Я отбить могу! — хвастливо заявила Мышка.
— Это одно и то же, — махнула я рукой. — Сейчас подойдешь к нему независимой походкой и изящно обопрешься о плечо.
Мышка смотрит на меня несчастными глазами. Она до смерти боится Мурку. Еще она до смерти боится Ковбоев и мужчин внушительных габаритов. Не внушительных, впрочем, тоже. История с Оленем начисто отбила у нее интерес к тактильным контактам с представителями противоположного пола. А вся ее бравада — хвастовство чистой воды. Она даже с Джигитом прекратила сеансы синхронного плавания. Теперь они участвуют в индивидуальных заплывах. И куда заплывает Джигит — бог весть.
— Вот так, Мыта! — назидательно говорю я. — Хвастать не надо, ладно? Опасается она тебя! Как же!
Между тем наша парочка сидит в углу и перешептывается. Мура клонит голову долу и однажды даже кладет ее на плечо Ковбою. Потом Ковбой встает, треплет ее толстой лапой по кирпичной щеке, шепчет что-то вроде «Oh, darling!» и удаляется в сторону туалета. Мурка хватает со стола плюшку и начинает жевать. В моменты наибольшей опасности на нее нападет чудовищный жор. Тем более что дома ей поесть обычно не удается. Мурка осыпается на сахарную пудру кусками штукатурки, зовет официантку, запихивает в рот остатки булки и встает. Тут подтягивается Ковбой и ловко подает ей куртку.
— Два кофе и булочка, — говорит официантка и смотрит на Ковбоя.
Ковбой слегка бледнеет, как будто его присыпают той самой сахарной пудрой, на которую осыпалась лучшая часть Мурки.
— Йа нэ йесть булотшка, — лепечет Ковбой.
— Йесть, йесть! — говорит официантка, думая, что изъясняется на чистом английском языке.
— Это я съела, дарлинг! — Мурка кокетливо прислоняется к Ковбою и облизывает губы.
— Йа думат ты ужье ждат в джи-и-ип! — недовольно произносит Ковбой, вытаскивает из кармана груду мелочи и начинает отсчитывать за кофе с булкой.
— Жа-а-адный! — шепчет Мышка мне в ухо, как давеча Мурка про Оленя.
На улице Мурка подтаскивает Ковбоя к джипу, и Мышка сразу веселеет.
— Смотри, сейчас ей будет стыдно! — говорит она и радостно потирает тощие ладошки.
Тот факт, что Муркина попа не всегда корреспондируется с Муркиной машиной, всегда вселяет в Мышку большую надежду на Муркин позор. Но тут надо знать нашу Муру. Ковбой с повадкой хорошо дрессированного пуделя подбегает к Мурке сзади, натренированным движением хватает ее за попу, сует в машину, резво забегает с другой стороны и плюхается на пассажирское место. Видно, что все это ему не впервой. Мурка трогается с места. Что ни говори, а ей никогда не бывает стыдно.