Итак, Новый год. Начался он подозрительно гладко. Тридцать первого декабря в четыре часа дня Интеллектуал выгулял пуделя, и мы засобирались в театр. Каждый год на протяжении восемнадцати лет под Новый год для поднятия моего жизненного тонуса и интеллектуального потенциала он водит меня на балет «Щелкунчик». Раньше он доставал билеты — как куранты — с боем, теперь заказывает по Интернету с двойной наценкой. Когда я заикнулась, что, мол, сама могу станцевать наизусть все партии — ради бога, совершенно бесплатно, пусть только скажет, он ответил в том духе, что если я планирую испортить ему праздник, то дудки, граждане дорогие, не на такого напали! Он еще до женитьбы начал проявлять странную агрессию относительно всего, что касается балета, но я этого не заметила и опрометчиво согласилась выйти за него замуж. Короче, «Щелкунчик». Выходим на лестничную клетку и видим, как из соседней квартиры выползает старушка Викентьевна. На самом деле старушка Викентьевна вовсе не старушка, а женщина Викентьевна пятидесяти пяти лет от роду, но называть ее так язык не поворачивается. Старушка Викентьевна часто берет меня измором, поэтому я без крайней надобности стараюсь с ней не встречаться. А надобность в старушке Викентьевне у меня, если честно, небольшая. Вот и тут. Она — из дверей, я — за мусоропровод. Срочно прятаться! Один раз у меня уже случился с ней катаклизм.
Как-то прошлой зимой часов в двенадцать ночи Интеллектуал намекнул, что неплохо бы выгулять пуделя. Обычно он делает это сам, и ничего, без приключений. Но тут начал демонстративно кашлять, сморкаться, чесать глаза и пить горячий чай с лимоном. Ну, идем с пуделем гулять, мотаемся по сугробам, возвращаемся. Выходим из лифта — навстречу старушка Викентьевна со своей собакой Клепой неизвестной породы, непонятного окраса и неопределенного назначения. Если разбудить меня ночью и спросить: «Кто на свете всех страшнее?», — я не задумываясь отвечу: «Клепа!» Клепа эта, по словам Викентьевны, по уши влюблена в нашего пуделя.
— Ах! — говорит Викентьевна. — Вот и вы! Какое счастье! А Клепа так скучала, так скучала! Где, говорит, мой жених, мой Найджел!
— Ни о каких сношениях Найджела с Клепой не может быть и речи! — отвечаю. — Тем более половых.
— Ах! — говорит Викентьевна. — Что же вы собачек мучаете! Они так друг друга любят! Клепа просто извелась.
Пока мы с Викентьевной препирались, собачки наши снюхались и вступили в преступную связь. Сначала обычным макаром, а потом как-то внезапно их крутануло, развернуло и сцепило попой к попе, как Тяни-Толкая. Клепа завизжала как полоумная. Найджел захрипел и начал капать слюной.
— Ах! — закричала Викентьевна. — Что это, что это! Они умирают!
Собачки топчутся по лестничной клетке, Викентьевна, отбросив клюку — потому что она плюс ко всему еще и хромая, — согнувшись пополам и подняв к потолку квадратный зад, топчется вместе с ними.
— Ах! — вопит она на весь подъезд. — Клепа! Клепа! Милая Клепа! Прости меня, милая Клепа! Прости за все!
Тут выползает заспанный Интеллектуал в махровом полосатом халате.
— Что, — говорит, — у вас тут происходит? Чего орете?
Я показываю ему на собачек.
— Немедленно звонить в ветеринарную «скорую»! — приказывает Интеллектуал и бросается за телефоном.
Ветеринарная отвечает на удивление быстро.
— Девушка! — истерически кричу я. — У нас собаки хвостами сцепились! Что делать?
— Ничего не делать, — невозмутимо отвечает девушка. — Бывает.
— Что же с ними будет?
— Детишки будут, — отвечает девушка. — Если через полчаса не расцепятся, звоните.
Через пятнадцать минут собачки распались на две половинки, как какашки на морозе, после чего Клепа немедленно понесла. И через три месяца принесла пятерых щенят. Четырех Викентьевна утопила в мусорном ведре, а пятого оставила и назвала Федей.
— Что ж вы Федю-то оставили? — грубо спросила я.
— Клепа не дала. Так на меня посмотрела, что я поняла: не переживет!
Федю мы выращивали совместными усилиями. Сначала дело ограничивалось молочком, творожком, кефирчиком, потом в ход пошли куры, мясо парное, яйца, а под конец — красная рыбка, икра зернистая осетровая, свиные отбивные, сосиски «Пармезан». В общем, без сумки я с работы не возвращалась. А что вы хотите — щенки, они, знаете ли, деликатного питания требуют, а у Викентьевны не пенсия — слезы. Через два месяца приехала моя мама инспектировать щенка. Посмотрела, повертела и говорит:
— Не наш! Нагуляла его Клепа.
— Ты что, мама! Глазки наши!
— Глазки у всех собак одинаковые, — отрезала мама.
А брать Федю никто не хотел, несмотря на активную пропаганду Викентьевны среди жильцов дома. По правде говоря, Федя получился странный. Очень шерстяной, с неровными клочками седой шерсти и рыжими подпалинами. Найти среди этих зарослей непосредственно Федю никакой возможности не представлялось. Я уж приготовилась было до конца жизни кормить его осетриной, но тут Викентьевна пристроила его к одной очень достойной женщине, которая потеряла недавно собаку и мужа и с большим облегчением осталась одна в однокомнатной квартире. Женщина сказала, что имя Федя ее решительно не устраивает, и назвала нашего Федю Фердинандом. Викентьевну она в дом не пускает, говорит, что у собаки должен быть один хозяин. А Викентьевна утверждает, что Федя очень по ней скучает и, когда встречает их с Клепой во дворе, делает им глазами всякие знаки, дескать, люблю, не могу, так бы и расцеловал, если бы не старая грымза! С тех пор Викентьевна с этой женщиной не разговаривает и даже не здоровается. А Федя совершенно не офердинандился. Так Федей и остался.
Именно эта Викентьевна и сыграла ключевую роль в моей дальнейшей личной жизни, но тогда, хоронясь за мусоропроводом, я еще об этом не знала. Мы с Интеллектуалом выползли на волю и поехали смотреть «Щелкунчика». Едем. Тридцать градусов мороза. Все бы ничего, только я без рукавиц. Их еще в начале зимы съел пудель. Паркуемся километрах в трех от театра — это у Интеллектуала так заведено, если припарковался рядом со входом, считай, вечер прошел впустую. Однажды на день рождения он повел меня в театр. Правда, не на «Щелкунчика», но тоже хорошо. Припарковался, как всегда, в соседнем районе. А спектакль шел до одиннадцати вечера. А в одиннадцать ноль шесть нам надо было встречать поезд из Питера, с которым Мурка прислала свои стихи, чтобы я их в Москве развозила по издательствам. Вываливаемся из театра. Интеллектуал машет руками, кричит, что мы его заездили, хотя ехать решительно не на чем, за бешеные деньги хватает частника, мы прибегаем на перрон, выясняем, что поезд отогнали на запасные пути, бежим на эти пути, спотыкаемся на шпалах, я падаю, рву колготки, прибегаем, выуживаем из вагона заспанную проводницу, требуем стихи, проводница стихи не дает, потому что не понимает, что это такое, Интеллектуал врывается к ней в купе, хватает первый попавшийся пакет, который случайно оказывается Муркиными стихами, Интеллектуалу по старости лет немедленно становится плохо, мы пилим в привокзальный буфет, пьем отвратительный чай, выбегаем на площадь, хватаем за бешеные деньги частника, доезжаем до своей машины и как люди едем домой. Интеллектуал охает и хватается за бок. У него там что-то сводит. Дома я укладываю его в постель и полночи бегаю с грелками. День рождения проходит упоительно.
И вот примерно такая же история. Вбегаем в зал вместе с третьим звонком. Холодина страшная. Не топят. Дети сидят на коленях у родителей, жуют шоколад, шуршат обертками. Проходы заставлены стульями. Руки болят безумно. Весь первый акт они болят, ко второму оттаивают. Я начинаю наслаждаться прекрасным. Однако наслаждаюсь недолго — под потолком взрывается софит и выпускает на сцену клубешник черного дыма. Щелкунчик клацает челюстью. Балерина чихает и падает. Балет окончен. Выкатываемся на улицу. На часах — четверть девятого. Полдвенадцатого надо быть у друзей, которые настоятельно просили нас заранее поужинать, потому что у них ничего нет, а заодно купить торт и конфеты.
— Пойдем, — говорит Интеллектуал. — Пойдем в ресторанчик.
Какой ресторанчик! Тридцать первое декабря! В ресторанчиках к Новому году накрывают. Там все за три месяца заказано.
— Ну, хорошо, — говорит Интеллектуал. — Пойдем в кафе.
Какое кафе! Тридцать первое декабря! Все кафе давно закрыты!
— Ну, хорошо, — говорит Интеллектуал. — Пойдем погуляем по новогодней Москве.
Бредем к Камергерскому. Навстречу — ни одного человека. В Камергерском стоит елка. Вокруг нее кто-то пляшет.
— Смотри-ка! — удивляется Интеллектуал. — Люди!
Подходим к елке. Два Деда Мороза и три Снегурочки топают ногами, хлопают друг друга по бокам и дышат на руки. «Нам за это хоть платят, а вы-то что?» — говорят их собачьи глаза.
— Ну, хорошо, — не сдается Интеллектуал. — Пойдем на Большой Каменный мост. Будем любоваться Кремлем.
На мосту шквальный ветер. Я начинаю заваливаться через перила. Интеллектуал хватает меня под мышки и волочет вниз.
— С тобой невозможно как следует повеселиться! — раздраженно говорит он. — Пойдем в Парк культуры, там дорожки залили. Посмотрим, как люди катаются.
В Парке культуры действительно залиты дорожки. В желтом свете фонарей они скалятся, как золотые челюсти, выпавшие из чьего-то гигантского рта. Мы стоим под колоннами, смотрим на дорожки.
— Почему-то никто не катается, — говорит Интеллектуал.
— А вы, граждане, что здесь делаете? — раздается за спиной простуженный голос. — Документики, па-а-прашу!
Милиционер. Он берет меня за рукав и тянет к себе. Интеллектуал берет меня за другой рукав и тянет к себе.
— Ах, дорогой! — говорю я. — Нам пора. За нами уже пришел автобус!
И мы бежим.
— Какой автобус! Что ты несешь! — шипит Интеллектуал. Иногда он бывает чудовищно несообразителен.
— Это конспирация! — отвечаю я на бегу.
Нагулявшись по новогодней Москве, едем покупать конфеты и торт. «Седьмой континент» закрыт. «Перекресток» тоже. «Рамстор» не работает с семи вечера. В «Копейке» ни одного торта, зато большой выбор телевизоров и пылесосов.