— С пустыми руками я в гости не пойду! — недвусмысленно заявляет Интеллектуал.
В ларьке на углу покупаем пачку печенья «Юбилейное».
Друзья встречают нас ироническими улыбками.
— Ну, как «Щелкунчик»? — спрашивают они. — Понравилось?
— Балерина упала, — отвечаю я.
— Пьяная, что ли, была?
— Почему пьяная? Хорошая балерина, лауреат всяких конкурсов. Танцует хорошо.
— А почему упала?
— Ноги заплелись.
— Ага, хорошая балерина и не пьяная, только ноги заплелись.
И волокут нас во двор пускать петарды. Петарды беспорядочно вылетают из патронов, мотаются в разные стороны, падают на крыши гаражей, норовят угодить прямо в глаз, искрят и поджигают какую-то бесхозную деревяшку. Мы бегаем от них по двору, как стая испуганных кур, машем руками, орем, наконец, прячемся под крыльцом и сидим там, боясь высунуть нос наружу.
— А пудель сидит дома и не знает, что сегодня Новый год! — с нежностью произносит Интеллектуал, высовываясь из сугроба.
В шесть утра едем домой.
— На стоянку не поеду! — заявляю я.
— То есть? — грозно спрашивает Интеллектуал.
— Не поеду и все! Я от нее не дойду. Или вези до дома, или сбрасывай в сугроб!
Интеллектуал чертыхается, делает крутой вираж, стукается головой о потолок и выплевывает меня у подъезда. Квартира встречает меня гробовой тишиной. Обычно пудель выворачивается наизнанку, когда мы приходим домой. А тут — ни звука. Обиделся. Зажигаю свет. В ванной на полу издает пряный аромат собачья лужа. В гостиной на полу ей вторит собачья куча. Я плюхаюсь на диван и в изнеможении откидываюсь на подушки. Малого пуделя Найджела Максимилиана Септимуса лорда Виллероя рвет в кресле. «Надо пойти приготовить Интеллектуалу праздничный завтрак, — вяло думаю я. — Он же ничего не ел с прошлого года».
Новый год, Новый год, новые гадости…
Я это к тому так подробно рассказываю, что после Нового года в Интеллектуале что-то сломалось. Он как-то немножко подвял, как будто его давно не поливали. Более того, у него появились совершенно несвойственные ему привычки. Как-то вечером, вернувшись домой, я застукала его на кухне, где он наслаждался обществом соседа Коляна. Они молча сидели друг против друга в майках и трусах. На столе стояла бутылка водки, два стакана и лежала одна сосиска, обгрызенная с двух концов. У соседа Коляна на трусах спереди фигурировал зайчик с морковкой в лапах, у Интеллектуала — котик с хвостом селедкой. Колян держал лапищу на плече Интеллектуала, как бы его утешая. Интеллектуал, кажется, плакал. Тут надо видеть соседа Коляна. Это такая туша килограммов на сто пятьдесят. И моего Интеллектуала тоже надо видеть. Это такое мотыльковое создание килограммов на сто меньше. Сосед Колян закручивает гайки в чужих батареях. Профессия такая. Иногда он закручивает гайки слишком сильно и в батареи перестает поступать горячая вода. Но Колян ничего, не расстраивается. А Интеллектуал пишет для одной газетки статейки про кино. Профессия такая. Иногда он заворачивает в свои статейки слишком сильные выражения и к режиссерам в глотку после прочтения перестает поступать свежий воздух. Но Интеллектуал ничего, не расстраивается. Соседа Коляна Интеллектуал терпеть не может за то, что тот все время приходит клянчить деньги.
— Денег нет! — строго говорит Интеллектуал.
Колян начинает загибать пальцы и шевелить губами.
— Тогда с тебя три пузыря! — отвечает он, произведя подсчет, и ласково добавляет: — Дуся!
Дуся — это Интеллектуал.
И вот — спелись, голубки!
— В чем дело? — строго спросила я, входя в кухню. — Что происходит?
— П-п-роисходит с-слияние д-д-двух д-д-душ… — пролепетал Интеллектуал, икнул и упал на грудь Коляна, похожую на две перезревшие груши.
Колян посмотрел на меня и укоризненно покачал головой, дескать, что же вы в грязных сапожищах по чистейшей голубиной душе! Оторвал Интеллектуала от груди и, взявшись за руки, как на прогулке в детском саду, они проследовали в прихожую. В прихожей они долго стояли друг против друга, покачиваясь, потом Колян обнял Интеллектуала одной лапищей, легко поднял в воздух и влепил смачный поцелуй в его небритую щеку. Интеллектуал поболтал ножками. Колян аккуратно опустил его на пол, но ножки подломились, и Интеллектуал рухнул на колени, гремя костями. Колян переступил через тело и вышел в большой мир. Я отволокла Интеллектуала в спальню, укутала в клетчатый плед, как кастрюлю с картошкой, и положила в постель. Там он пролежал до утра и неплохо сохранился. Утром долго пил воду и супился.
Все это было не к добру, и я это чувствовала.
Предчувствия меня не обманули. Вечером накануне старого Нового года Интеллектуал объявил, что покидает меня навсегда. Он долго сопел в коридоре, собирал котомки, потом тяжело вздохнул и сказал:
— Ну вот и все, Мопс. Ухожу.
— Куда? — спросила я. — На улицу?
Он кивнул.
— Что, так и будешь ходить по ней взад-вперед без галош и зонтика?
Интеллектуал дернулся так, будто сквозь него пропустили электрический ток, и бросился вон.
Формальным поводом к этой наглой выходке послужил рецептик, который Интеллектуал вычитал в каком-то дрянном журнальчике. Причем не только вычитал, но и выписал каллиграфическим почерком в тетрадку. С недавних пор он вообще завел привычку выписывать рецептики в тетрадку, как будто собирался что-то готовить. Рецепт назывался «Блинчики утренние “На скорую руку”» и начинался словами: «Смешайте молоко с дрожжами и поставьте на сутки в теплое место». Далее шел список из восемнадцати ингредиентов. Заканчивались блинчики пожеланием. «Было бы неплохо, — писал незнакомый, но полюбившийся автор, — если бы к блинчикам вы подали сладкий мусс из ягод можжевельника, сваренных в сахарном сиропе и смешанных с мороженым «тирамису» домашнего приготовления. В мороженое необходимо добавить кофейный ликер и несколько капель текилы, подогретой до температуры белого кипения». Рецептик этот Интеллектуал подсунул мне в тот момент, когда я только ввалилась в дом и пыхтя стягивала в прихожей сапоги.
— Только через мой труп! — твердо сказала я, аккуратно сложила бумажонку и засунула ему в нагрудный карман.
Тут-то все и началось.
— Ты довела меня до полного истощения! — орал Интеллектуал, довольно, между прочим, энергично вытаскивая с антресолей чемоданы. — Я хочу только одного — соблюдения международных стандартов поведения! Каждый человек имеет право на питание!
— Питайся, кто тебе не дает?
— Ты! Ты не даешь!
— Да ладно, — мягко сказала я. — Я же тебе рот не затыкаю. Так и быть — лопай сколько влезет.
— Что? — спросил Интеллектуал. — Что лопать?
Он подвел меня к холодильнику. Холодильник был забит под завязку. А что вы хотите: горошек зеленый — девять банок, кукуруза желтая — шесть банок, кетчуп красный — три бутылки и еще чуть-чуть на донышке, маслины черные — две банки, лук маринованный белый для закусона — одна банка и так далее. Судя по душевному состоянию Интеллектуала, лук маринованный должен был быть ему особенно близок.
— Полюбуйся! — сказал Интеллектуал с иезуитской улыбкой и даже рукой повел, как бы обрисовывая картину падения. — Полуфабрикаты! Сырье! Стратегический запас!
— А блинчики утренние «На скорую руку» — это, по-твоему, еда? — спросила я.
— Это… — Интеллектуал зажмурился, облизнулся и зарозовел в области ушей. — Это — за-а-автрак! — пропел он нежно. Со мной он так давно не певал.
— Завтрак, — уточнила я. — В семь тридцать по московскому времени?
— В семь пятнадцать, — поправил Интеллектуал.
— Ага. В семь пятнадцать, значит? На скорую руку? По международным стандартам поведения?
И я запустила в него сапогом. Тут надо сказать, что в семь пятнадцать утра по московскому времени Интеллектуалу совершенно нечего делать за пределами постели. В присутствие он не ходит. Он ходит на пресс-показы всяких разных фильмов, которые начинаются самое раннее в одиннадцать утра, а потом дома пишет на них рецензии. Рецензии он отсылает в редакцию по электронной почте. Это времяпрепровождение называется «кинокритик». Аналогичная ситуация у меня. Я хожу на те же просмотры и пишу статейки в свою газетку. Тоже дома. Поэтому мы с Интеллектуалом ни на миг не расстаемся. Что очень портит отношения. Во всяком случае, у него есть иллюзия, что я ничего не делаю и должна губить свою молодую жизнь у плиты. А у меня ведь тоже принципы. Когда в доме живут два взрослых человека, каждый сам в состоянии сварить себе десяток пельменей. Я, между прочим, тоже сотрудник интеллектуального труда.
— У тебя в голове… у тебя в голове… одни литературные опилки! Хоть бы посуду помыла! — обиженно тявкнул Интеллектуал, поймав мой сапог.
И тут я все поняла.
— Признавайся, — ласково сказала я и взяла его одним пальцем за лацкан. — Тебя Колян надоумил устроить весь этот спектакль?
Интеллектуал встал в наполеоновскую позу — благо росточек позволял — и с достоинством ответил:
— Николай — а впредь я бы попросил называть этого человека именно так — мой лучший друг! Надеюсь, нетрудно запомнить и относиться с уважением к моим душевным привязанностям!
После чего, собственно, и покинул помещение.
После ухода Интеллектуала я плюхнулась на диван и стала печалиться. «Мышке, что ли, позвонить?» — в тоске думала я. Нет, Мышке я звонить не буду. Мышка меня осудит. Она вообще считает, что жена всегда должна быть призвана и мобилизована. Однажды Мышка сорвалась с короткой цепи и впервые за двадцать лет пристроилась на работу — между прочим, по месту жительства, у собственного компьютера на собственной кухне, редактировать тексты для издательства «Недра и жизнь», где работал мой бывший одногруппник, у которого я слезно выпрашивала для нее эту редактуру, — так вот, когда она это сотворила, Джигит тут же ушел в очередное алкоголическое пике — выпил у нее на глазах две бутылки портвейна и пообещал уехать в аул и жениться на усатой девушке. А так как Мышка за все годы супружеской жизни усов так и не завела, то очень испугалась, отказалась от работы, на себе тащила его из этого пике, отпаивала хашем и голубила по дороге.