Так бы Мышка и состарилась, если бы не случай. Нашу редакцию в полном составе послали на овощную базу перебирать картошку. Дело это было бесперспективное, и народ проявлял крайнее недовольство и несознательность. В ночь перед выходом на картошку Мышка долго не могла уснуть. А когда уснула, ей привиделись огненные буквы, сложившиеся в строку. Наутро Мышка вывесила в фойе редакции лист ватмана с речовкой-призывом:
Возьмем наш коллективный разум
На плодоовощную базу!
Речовка имела такой успех, что сотрудники редакции не только вышли на базу в полном составе, но взяли с собой мужей, жен и грудных детей. Всем очень понравилось, что Мышка делала упор именно на разум, а не на какие-нибудь другие части тела. А один сотрудник даже привез 90-летнего дедушку в инвалидном кресле. Сидя в углу, дедушка пускал слюни и быстро описался. Так что сотруднику пришлось везти его домой, но это не омрачило всеобщего ликования, а Мышка стала подумывать о назначении поэта в этом мире. Что должен сказать поэт своему народу? Что народ должен ответить поэту? И где должен происходить разговор? Дома? На работе? В кафе на углу? Какой дорогой должен идти поэт, чтобы дойти? Вот круг вопросов, которые волновали Мышку. В один дождливый унылый день ответы на вопросы оформились в чеканные строки:
Пусть к дальним звездам мчит ракета,
Пусть в банке плавает ситро,
Нет больше счастья для поэта,
Чем взять наперевес перо.
И даже если стерлядь спит
На дне извилистом реки,
Глаз вещих не сомкнет пиит,
Трудясь над замыслом строки!
Над каким таким замыслом должен трудиться поэт, Мышка не представляла, поэтому оставила каверзную тему и плавно перешла к завещанию своего духовного наследия благодарному человечеству. Для этого требовалось выработать творческое кредо. Несколько дней и ночей без еды и питья Мышка вырабатывала кредо. И вот оно появилось:
Свой скромный труд Поэта и Творца
Я созидать готова до конца!
Больше Мышка ничего не писала, и современники быстро ее забыли. Но муки творчества не оставляли ее неспокойную душу. Ей все еще хотелось создать что-нибудь замечательное. По ночам Мышка сидела над пустым листом бумаги, но ничего не вышло из пера ее. Иногда ей снились ямбы и хореи, а также гекзаметры, которые она упорно называла птеродактилями. И однажды вдохновение снизошло на нее.
В тот чудный осенний день мы втроем гуляли в Сокольниках. Мышка была задумчива. Мы с Муркой пытались ее приободрить. День сиял. Ягоды шиповника искрились под холодными лучами солнца рубиновым блеском. Дорожки устилал плотный желтый ковер. Клены полыхали оранжевым огнем. Кустарник бликовал всеми цветами красного. Дуб сохранял величавую зелень. В груди у Мышки что-то зашлось. Захотелось скакать, кричать и слагать вирши. «Вот сейчас, сейчас!» — подумала Мышка, чувствуя дыхание вечности. Она вздохнула, смело посмотрела в глаза бессмертию и громко продекламировала:
Унылая пора! очей очарованье!
Приятна мне твоя прощальная краса —
Люблю я пышное природы увяданье,
В багрец и золото одетые леса.
С тех пор Мышка долго ничего не писала. А когда вышла замуж за Джигита, и вовсе забыла о печатном слове. И вот — оказывается, ее подкосил Интернет. Мышка не только повадилась висеть в чатах, но опять взялась за старое. Пишет стихи и знакомится в прямом эфире.
— А фотографию свою ты ему посылала? — задумчиво поинтересовалась Мурка, глядя на Мышкин нос.
В принципе величина носов у них одинаковая. Но Мышка считает свой личный нос очень аристократичным, говорит, что он точная копия носа какого-то Луи-Филиппа из породы Бурбонов, и страшно этим гордится. А Мурка ничего не считает. Ей все равно, какой у нее нос. Лишь бы был. Поэтому ее вопрос о фотографии с подоплекой Мышка сочла оскорбительным.
— Ты все время хочешь меня унизить! — заверещала она. — Посмотри на себя!
— Не будем переходить на личности, — миролюбиво сказала Мурка. — Давай, отвечай, чем занимается твой Олень и какого черта прется в Москву?
— Занимается очень важным делом, — Мышка не любила точных формулировок. — А в Москву прется ко мне.
— Ага, значит, не знаешь, чем занимается. Женат?
— Мммммммм, — ответила Мышка.
— Понятно, третья жена, двое детей, один в Пензе, другой на Камчатке. Парализованной тещи случайно нет?
Мышка посмотрела на Мурку диким взглядом.
— А как же Настоящий Джигит?
Мышка закатила глаза. Это означало, что Настоящий Джигит или в запое, или в загуле.
— Джигит отъехал в Дом творчества писать новую книгу, — с достоинством сказала она, но мы ей не поверили.
— Не делай из нас дур, — посоветовала Мурка. — Знаем мы, где твой Джигит. У кого-нибудь на даче водку трескает. А если явится, что будешь делать?
Мышка опять закатила глаза.
— Ох, девочки! Я так этого боюсь! Он спустит его с лестницы!
— Джигит Оленя? — уточнила Мурка.
— Совсем наоборот! Если уж тебе нравится так его называть — Олень Джигита! Он так меня любит! Он не потерпит, если меня начнут обижать!
Мурка сильно засомневалась, и это сомнение отразилось у нее на лице. Обидеть Мышу, конечно, легко. Но вот вопрос — как ей удается все время ходить обиженной? Наверное, это большой талант. И большое удовольствие. А уж представить, как совершенно посторонний Северный Олень спускает с лестницы Настоящего Джигита в его папахе ради нашей Мыши, и вовсе невозможно.
Тут надо сказать, что спустить Настоящего Джигита с лестницы хотелось нам давно. И больше всех этого хотела сама Мышка. Еще ее вполне устроила бы бытовая, предположим, травма. Не сильная, а так, чуть-чуть, для острастки. Настоящий Джигит давно и сильно не нравился Мышке. И в то же время именно с этим горным орлом у нее образовалась внутренняя связь многолетней выдержки. Это как коньяк: чем старше, тем крепче, чем крепче, тем горчее, а чем горчее, тем ценнее. И вот в результате этой ценности мы имеем Мышку в сиротской курточке, из которой лезет войлок, и клетчатой юбчонке, в которой эстонские пионерки ходили в школу в 1982 году. Эти юбки мы с Мышкой вывезли из братской республики как раз в том благословенном году. Я свою с легким сердцем выбросила через год, а Мышка носит до сих пор и уже неоднократно штопала. Мы с Муркой смотрим на эту юбку и хором спрашиваем:
— Что делать думаешь?
Мышка подозрительно оживляется:
— Думаю, пирожки с картошкой. Как мама пекла. Студень обязательно, говяжий. Я на рынке присмотрела очень дешевые хвосты. Потом соляночку. Вот думаю — рыбную или мясную? Вы как считаете? Салатик «Оливье». Традиционно, конечно, но я уже огурчики свежие купила. Еще…
— Мыш, — вкрадчиво говорит Мурка, — ты что думаешь, я твою истерику по телефону выслушивала и из Питера трюхала на мешке с картошкой, чтобы на рынок за хвостами бегать? А, Мыш?
По Мыше видно, что именно так она и думает. По Мурке видно, что за хвостами она не потащится даже на Мышины поминки.
— Ты бы лучше трусы купила, с бантиком, что ли, — говорит Мурка.
— Трусы? — удивляется Мышка. — А это зачем?
Мурка тяжело вздыхает. Мышка смотрит на меня. Я ласково улыбаюсь и похлопываю ее по руке:
— Ты, Мышка, не волнуйся, ты все поймешь, это просто. Ты только постарайся, и все у тебя получится! Ну, не хочешь трусы, не надо, купи книжечку какую-нибудь, романчик модный, или Большую советскую энциклопедию, например. Выучишь наизусть, будет о чем поговорить с Оленем.
Мышка готовится плакать, но тут Мурка решительно встает, натягивает куртку и сдергивает нас со стульев.
— Ну, хватит! — говорит она. — Надоело! Идем одевать эту Золушку самоварную!
И мы выбегаем из кафе, и бежим к подземному переходу, и мчимся по лестнице вниз, перепрыгивая через три ступеньки, а за нами несутся официанты, и кричат, что неплохо бы заплатить за три чая и три яблочных пирога, и хватают нас за полы, и мы тормозим на ходу, и врубаемся со всего маху в цветочный киоск, и опрокидываем вазу с тюльпанами, и вода течет по полу, и заливается под ноги какой-то старушке, и старушка падает на пол, и въезжает на своей байковой попе прямо в стеклянные двери, в которые ей было совершенно не нужно, и Мурка орет официантам:
— Как не стыдно! Раньше не могли сказать, что надо платить!
И мы суем официантам деньги, и влетаем в магазин. Мурка сразу рвет куда-то вниз, где поярче, натягивает на себя джинсы с клубничками вместо карманов и они застревают у нее аккурат под попой. Тогда она хватает какой-то свитерок с медведем на пузе и пытается натянуть его на грудь. Но свитерок на грудь не натягивается. Он зависает в области шеи и висит там, как печальный сморщенный оборчатый воротничок.
— Мура! — робко говорю я. — Это детский отдел.
— Самое оно! — бодро отвечает Мурка.
В этом — вся Мурка. Она почему-то думает, что ей до сих пор шестнадцать лет. Ей почему-то кажется, что сорок второй размер до сих пор распахивает ей гостеприимные объятия. Когда-то Мурка таскала меня в «Детский мир» и пачками скупала там детские эластичные оранжевые колготки. Мы тогда учились в школе, и ее страсть к детсадовской униформе была более-менее уместна. Эти колготки сильно оживляли унылую питерскую толпу, когда Мурка щеголяла в них под проливным дождем. Из класса ее пару раз выгоняли за эти колготки. Учителя считали, что она вызывающе одевается. С тех пор немало лет прошло. И даже немало десятилетий. Но у Мурки между карденовскими костюмами и дольчегабанновскими штиблетами предательски сияют эластичные оранжевые колготки. В переносном, конечно, смысле. Она мне со своими «оранжевыми» прыжками и ужимочками напоминает престарелую актрису, изображающую зайчика на елке в детском саду, о чем я ей неоднократно говорила. Но Мурка никого не слушает.
— Подпихни! — говорит она и поворачивается ко мне задом.