Я пихаю, но Мурка в джинсы не пропихивается. Она вообще последнее время мало куда пропихивается.
У Мышки ситуация совершенно полярная. У Мышки из-под клетчатой школьной эстонской юбчонки высовывается школьная учительница. Мышка вообще не любит, чтобы ее замечали, и — дай ей волю — отправится в парикмахерскую и распрямит свои буйно торчащие одуванские кудряшки, чтобы слепить на затылке старушечью гулю. Но волю мы ей не даем. Одевается Мышка скромно и строго. В том смысле, что нудно и скучно. Это ее кредо. А так как денег у нее кот наплакал, приходится донашивать старые детские вещи. Вот и получается пионерка-пенсионерка. Как в джигитовских рассказах. Мышка очень гордится своей бедностью, называет ее трудовой и всячески порицает Мурку за то, что та не считает денег. Хотя сама Мышка за последние пятнадцать лет ни копейки не заработала. Все ее попытки сесть за компьютер, которого у нее нет, и отредактировать текст, который ей кто-нибудь устроит в качестве заработка, заканчивались таким же провалом, как и написание диплома. Я как-то указала на это обстоятельство Муре, но та только махнула рукой.
Выудив Мурку из джинсов и свитера, мы ведем Мышку выбирать праздничный костюмчик. Мышка, разумеется, кочевряжится, кричит, что ей: а) дорого, б) дешево, а также: коротко, длинно, узко, широко, темно, светло, жарко, холодно и вообще очень не нравится.
— Ну, девочки! Ну, не надо! — ноет она. — Ну, мне неудобно. Это не пиджак, это кусок жести какой-то!
— Прекрати! — отрезает Мурка. — Наденешь и будешь носить как миленькая!
Мышка сопит, из ее аристократического носа падает большая мутная капля и расползается по лацкану огромным безобразным пятном. Мышка скребет пятно ногтем. Пятно не исчезает. Зато в руке у Мышки остается пуговица.
— Это не я! — воет Мышка. — Она… она на ниточке висела!
Мурка хватает пиджак и выскакивает из примерочной.
— Вот! — она тычет пиджак в лицо продавщице и щурит наглый глаз. — Посмотрите, что вы нам подсовываете!
Продавщица слабо хрюкает и исчезает вместе с пиджаком. Через минуту Мурка снова появляется в примерочной.
— Скидка! — торжественно объявляет она. — Скидка — двадцать процентов! И новый пиджак!
Мы вытаскиваем Мышку из примерочной, платим за костюм и ведем в обувной отдел. Мышка ноет. О! Как она ноет! Она ноет про натертую пятку, про сдавленные пальцы и натруженную любимую мозоль. Еще она ноет про то, что ни одна штиблета еще ни разу в жизни ей не подошла, потому что… ну, не подошла, и все тут. У Мышки действительно проблемы с обувью по причине размера. Мышка у нас Золушка. У нее тридцать третий размер ноги. Это для нее тоже повод купить какие-нибудь картонные сандалетки в «Детском мире», и в принципе я ее понимаю, так как не встречала ни одного производителя, который лично Мышке прислал бы личную пару ботинок в индивидуальном порядке.
— Ты, Мыша, неформат! — говорит Мурка и пытается нацепить на нее сапоги с длинными скособоченными носами. Собственно, Мышку в этих носах обнаружить не удается. Она лягается и заезжает Мурке по коленке. Мурка чертыхается и выскакивает из магазина.
— Как ты думаешь, она вернется? — тоскливо спрашивает Мышь.
Без Мурки она чувствует себя как без рук. В такие дорогие магазины Мышь ни разу не заходила.
Мурка появляется через пять минут с рулоном ваты. Она ломает рулон пополам, как батон вареной колбасы, засовывает половинки в носы, а сверху лакирует Мышкиной лапой.
— Ну что? — грозно спрашивает она.
Мышка обреченно кивает.
В аэропорт на встречу с Северным Оленем Мышка нас не берет. Говорит, что мы дискредитируем ее в глазах коренных народов Севера. Мы прячемся за колонной и наблюдаем, как она подпрыгивает от нетерпения на месте. Утром мы с Муркой заехали к Мышке, чтобы умыть, одеть и накрасить ее перед исторической встречей. Мышка встретила нас в лиловом байковом халате с зеленым ситцевым пояском, вся в мыслях о грязной посуде. Мурка начинает штукатурить ей лицо, я бегу на кухню к раковине. Мурка пытается продраться сквозь ее одуванскую паклю, я забрасываю белье в стиральную машину и запускаю пылесос. Мышка сидит на диване. Мышка хватается за голову, сердце, бок, живот и почему-то правую коленку. Мышка требует валокордин, анальгин, но-шпу, имодиум и почему-то мазь Вишневского. Мышка говорит, что решительно не может никуда идти, и заваливается на диван. Ну конечно, — такой повод понервничать! Но мы берем ее под мышки, засовываем в новый костюм, запихиваем в новые сапоги и выгоняем за дверь. С новым лицом, с бантом в волосах и в сапогах с ватными носами она несказанно хороша. Вот только нос… В руках у Мышки чахлый букетик гвоздик.
— Вот дурища! — шепчет Мурка. — Цветы мужику приволокла!
Тут Мышка прыскает вперед и протягивает свои цветочки какому-то субъекту в ватнике и кирзовых сапогах. Субъект мнется, жмется, наконец, прикладывается к Мышкиной щечке, и они удаляются в сторону выхода.
— Какая у него голова интересная! — задумчиво говорит Мурка.
— Ничего интересного. У всех коренных народов Севера такая прическа.
— Ну да, он же якут, — соглашается Мурка.
На самом деле Северный Олень никакой не якут. Черты его лица — расплывчаты. Фигура — неопределенна. Как предмет в пространстве он совершенно невнятен. Вот только голова. Голова такая… в кружочек. Под горшок, что ли. Иссиня-черного цвета.
— Может, он притворяется, что якут? — говорит Мурка. — Все-таки в Якутске, наверное, лучше быть якутом. Больше любят. Пойдем посмотрим, на такси повезет или на автобусе.
И мы идем смотреть. Но застаем только левый кирзовый сапог, который втискивается на подножку набитого автобуса.
— Жа-а-адный! — тянет Мурка.
На следующий день мы с Муркой сидим на диване. Мы сидим на диване с утра и ждем звонка от Мышки. Мышка не звонит. Мы сидим на диване до вечера и ждем звонка от Мышки. Мышка не звонит. Около полуночи мы решаем, что неплохо бы вызвать милицию и уже наконец вызволить лучшую подругу из лап якутского маньяка. И Мурка даже протягивает руку к трубке. И даже берет ее. И трубка вдруг говорит Мышкиным голосом:
— Я буквально на секундочку! Совершенно нет времени! В Третьяковку решили не ходить. Были в Алмазном фонде. Олень купил ребенку надувного крокодила за восемьсот двадцать девять рублей, но — слава богу! — мне удалось в последний момент схватить его за руку!
— Ты что, купила ему крокодила? — шипит Мурка.
— Ну, Мура, ну, ты что, не понимаешь, он же в своем Якутске таких денег в глаза не видел! Да, пирожки прошли на ура, соляночка тоже имела успех. Конец связи.
И кладет трубку.
— А… — бормочет Мурка. — А… А как же…
Но трубка только угукает в ответ.
— Ну что? — спрашиваю я.
— Кушает хорошо, — отвечает Мурка. — Ходил в Алмазный фонд. Мышка купила крокодила.
— Зачем?
— Оленю.
— А зачем ему крокодил за полярным кругом?
— Ну, ты же знаешь, там большой дефицит зеленых насаждений. Даже салат не растет. От этого у них у всех авитаминоз и цинга.
— А… — говорю я с вопросительной интонацией, имея в виду то, чего мы с нетерпением ждем целый день.
— А вот про это я ничего не знаю! — злобно орет Мурка.
На следующий день мы с Муркой снова сидим на диване и ждем звонка от Мышки. Мышка звонит под вечер и бодро докладывает, что акклиматизация Оленя проходит успешно, голова не болит, температура нормальная, давление приличное, но она, Мышка, уже подобрала ему лекарство, от которого давление будет еще лучше, хотя лучше, если честно, уже некуда.
Тут надо сказать, что у Мышки пунктик. Она всем меряет давление. Дай ей волю, она бы и в метро ездила с надувной грушей. Мы с Муркой как-то предложили ей не сдерживать свой творческий рост и начать ставить клизмы. Мышка задумалась. Вот, думаю, может, ей с Оленя начать. В знак глубокого расположения. Вообще у Мышки большой опыт по уходу за неизлечимыми больными. Чужие беды приводят ее в состояние полной боевой готовности. Живым от Мышки никто не уходил. В прямом смысле. Не один престарелый родственник отдал концы у нее на руках, чем она очень гордится. Однажды у Мышки выдалось упоительное лето. Мама была в одной больнице, бабушка в другой, девяностолетняя бабушкина сестра в третьей, дедушка потерял память, а в Питере тетя Дора, ну, та, в коме, вы помните, начала впадать в детство. Мышка бегала из одной больницы в другую, по выходным ездила в Питер менять судно тете Доре и наслаждалась жизнью. Она до сих пор с нежностью вспоминает об этом лете. Кто не успевает умереть, садится ей на шею. У Мышки в доме всегда толчется какое-нибудь непризнанное дарование неизвестной творческой ориентации, но крайне болезненного вида. Мышка варит дарованию супчики и лечит от соплей.
— Лучше меня никто не умеет ухаживать за больными! — заявляет Мышка с великолепным апломбом. — Уж ты-то знаешь!
Уж я-то знаю. Однажды я отравилась какой-то гадостью, и Мышка прискакала оказывать мне первую медицинскую помощь. Лежу я, значит, в постели. Мышка сидит рядом и рассказывает, как ее мама поссорилась с Джигитом. Подробно так рассказывает, обстоятельно. Кто что сказал. Кто что ответил. Кто кого как обозвал. Кто хлопнул дверью. Время от времени я встаю и удаляюсь в туалет. Тошнит очень. Мышка захлопывает рот и терпеливо ждет. Завидев меня на пороге комнаты, раскрывает рот заново и продолжает с того места, на котором остановилась. Через пять часов неусыпной заботы она собирается домой. Подходит время вечернего кормления Джигита.
Себя Мышка тоже не забывает. Как-то она отправилась выводить прыщ на носу в какой-то косметический салон к Крупному Специалисту по прыщам. Специалист взглянул краем глаза на прыщ и заявил, что у Мышки жутко захламленный организм и надо делать полное медицинское обследование. Известие о тяжелом состоянии организма сильно Мышку взбодрило. Она буквально расцвела на глазах. Сияя прыщом, она отправилась на обследование. Каждый день в десять часов утра она являлась в салон и сдавала им с рук на руки сто долларов, чтобы они копались в ее организме. Через две недели выяснилось, что Мышкин организм нашпигован какими-то лямблиями, которые, оказывается, очень мешают ей жить и которые надо срочно уничтожать с помощью полного курса медикаментозного лечения. В принципе ни до, ни после обследования никто из нас этих лямблий в глаза не видел. Пришлось поверить Крупному Специалисту на слово. Сияя прыщом, Мышка отправилась на лечение. Каждый день в десять часов утра она являлась в салон и сдавала им с рук на руки сто долларов. Большой Специалист ставил Мышке клизмы, делал уколы и совал в рот таблетки, после чего ее долго тошнило и несло в сортире. Постепенно Мышка перешла на хлеб и воду и стала исчезать с лица земли. Через две недели ей объявили, что лямблий больше нет. После этого известия Мышка испытала смутное чувство. Ей было жалко лямблий, к которым она уже успела привыкнуть. Она надеялась, что ей оставили парочку на развод, чтобы она еще раз посетила этот салон и передала им с рук на руки следующую штуку баксов. Да, и прыщ. Прыщ так и остался. Мы с Муркой собственноручно выколупывали его из Мышкиного носа с помощью подручных средств в виде ваты и спирта.