Мишенька молчал. Он был очень впечатлительный мальчик.
— Ну и хорошо, — сказала Мурка. — Ну и слава богу. Наконец-то избавились. Ты не жалеешь?
— Не знаю, — промямлила Мышка.
— Жалеть не о чем, — авторитетно заявила Мурка. — Найдешь приличного мужика, подходящего по возрасту, с положением. Пошлешь Джигита куда подальше. Тем более у вас ничего не было. Ведь не было?
— Не знаю, — промямлила Мышка.
— Эй, девушка! Ты чего? Очнись! Я с тобой разговариваю! Ты что, переживаешь?
— Не знаю, — промямлила Мышка.
Вечером она начала мучиться. Помучившись с час, оделась и отправилась то ли в Балашиху, то ли в Барвиху. У подъезда стоял Мишенька с гвоздикой в руках. Белое оперение вокруг алой сердцевинки. Целлофан, прихваченный снизу кусочком газеты. Мышка посмотрела в младенческие глаза, похожие на пенку топленого молока, подняла руку, обхватила Мишеньку за шею и втащила в дом.
Потом они валялись на диване и смеялись. Не друг над дружкой, а просто так, от радости.
Такая у нас Мыша. Теперь она завела себе дополнительного Оленя, вследствие чего мы с Муркой третий день сидим на диване и ждем душещипательных подробностей. И вот она звонит и опять морочит нам голову супчиками и градусниками, и Мурка спрашивает у нее в грубой форме то, что не дает нам покоя третьи сутки:
— Было или нет?
— Если ты насчет того самого, то как тебе сказать… — бухтит Мышка и ничего толком не отвечает. Она вообще на такие вопросы никогда толком не отвечает. А потом намекает, что мы ей сильно надоели, и кладет трубку. И Мурка остается с пустой трубкой в руках, как с лопнувшим воздушным шариком. И глаза ее страшны.
— Черт-те что! — говорит Мурка, разглядывая трубку. — Торчу тут четвертый день, результата — ноль! У меня дети, между прочим, если кто забыл.
Это она о себе. И Мурка снова берет трубку и набирает Мышку.
— Значит, так, — заявляет она решительно и даже, я бы сказала, сурово. — Через час приедем, чтобы были дома! Зажаришь мясо. Сделаешь салат. Картошки не надо, я худею.
Сказать Мышке вот так резко — «зажаришь мясо, сделаешь салат!» — для этого надо совсем потерять ориентацию в пространстве. Сидя в своем Питере, Мурка, кажется, забыла, с кем имеет дело. Я уже говорила, что Мыша, мягко говоря, вам не спринтер, хотя — надо отдать ей должное — известная кулинарка и хозяюшка. Правда, кулинарит она как под наркозом. Неделю решает, что варить, неделю просит у нас советов, неделю закупает продукты, ну а у плиты постоять можно и подольше. Куда торопиться! Однажды она пригласила меня на день рождения вместе с Большим Интеллектуалом. Интеллектуал не то чтобы сопротивлялся, но ехал без особого восторга. Он в обществе моих подруг вообще как-то тушуется и уходит в себя, вроде как «кролика нет дома». Но, с другой стороны, покушать тоже не прочь. Все-таки ему нечасто перепадает. В общем, едем. Мышка обещала фирменные пироги с мясом и брусникой. Накануне поставила тесто. Приезжаем ровно в назначенное время. Мышка, пылая щеками, выдирает тесто из кастрюли. Интеллектуал горюнится. Мышка вываливает тесто на стол, и оно тут же прилипает к клеенке, потому что Мышка забыла насыпать муки. Интеллектуал морщится и вздыхает. Мышка отскребает тесто от стола. Интеллектуал удаляется в комнату. В комнате Джигит играет в шахматы с Мышкиным папой. Интеллектуал встает у Джигита за спиной и начинает наблюдать за партией. И стоит так ровно четыре часа. И наблюдает. А Мышка печет свои пироги. Через четыре часа Интеллектуал берет меня в охапку, и мы уезжаем домой. А Мышка печет свои пироги.
Бывают и другие варианты. Никогда не забуду, как Мыша однажды зазывала меня на обед. Я ломалась, потому что ехать к черту на рога, на другой конец Москвы, чтобы съесть тарелку супа, мне не светило.
— Приезжай! — стонала Мышка. — Я курочку сварю! Бульончик с вермишелью! Твое любимое!
— Ну, ладно! Приеду вечером. Что-нибудь купить?
— Купить! — обрадовалась Мышка. — Купи курицу и пачку вермишели. Да, лука еще. И пару морковок. А остальное все есть.
Но сегодня Мышка переплюнула сама себя. За тот час, что мы пилили к ней на метро, она порезала два помидора, два огурца и пучок салата, залила все это подсолнечным маслом и даже посолила. Потом плюхнула на сковородку три куска мяса. Когда мы пришли, они как раз догорали. Садимся за стол. Олень — во главе, мы — сбоку. Мышка бегает вокруг Оленя и подкладывает ему то ветчинки, то колбаски.
— А домашненького! — блеет она, встает за Оленьим стулом и с обожанием смотрит ему в затылок.
Между прочим, встречает она нас в байковом лиловом халате с жуткими малиновыми цветами, подпоясанном зеленым ситцевым шнурком. От другого халата. Летнего. Мы с Муркой крякаем, но воздерживаемся от комментариев.
Итак, мы сидим за столом, ковыряемся в салате и пытаемся распилить мясо, а Мышкин омерзительный кот Коточка бродит по столу, тычется мордой к нам в тарелки и таскает за собой вонючую тряпку. Мышка смотрит на Оленя умильным взглядом, потом переводит умильный взгляд на Коточку. Олень тоже смотрит на Коточку, морщится и отодвигает тарелку подальше. Но Мышку это не смущает. Коточка живет в их семье последние сто пятьдесят два года. Он — бабушкин выкормыш, а родственные связи всегда имели для Мышки первостепенное значение. Бабушки уже нет, но Коточка продолжает таскать по столу свою вонючую тряпку. Тут, наверное, надо подробнее рассказать о Коточке, потому что в нашем дальнейшем рассказе он сыграет определенную роль.
Мышкины кошки
Зачем Мышкина бабка приволокла его домой, так никто и не понял. Почему из всех окрестных котов она выбрала именно этого, тоже осталось тайной. Вид он имел довольно гадкий. Хвост, похожий на обглоданный рыбий остов, порванное ухо, клочковатая пестрая шерсть. Клочок серый, клочок белый, клочок грязно-песочный. Торчат в разные стороны. Неопрятный неприятный кот с голодными наглыми глазами и собачьим оскалом кривых желтых клыков. Вырос на помойке. Там же получил воспитание. Стал предводителем помойных. Вот и вся биография. Характер у него был еще гаже, чем внешний вид. Но это мы уже потом поняли, когда Мышкина бабка притащила его домой. Мог, например, цапнуть за ногу. Бывало, что и до крови. Действовал с хитрецой: подходил спереди, терся боком, мурлыкал, урчал, кряхтел, ждал, когда клиент расслабится, потом заруливал сзади и цапал. Сначала пытались его ловить, попу драть. Но он пулей взлетал вверх по шторам и пристраивался на карнизе под потолком — поди догони! А выуживать его с карниза тоже никому не хотелось. Шторы скоро пришлось сменить, но он и новые продрал до дыр. Так и повелось — он продирает, бабка покупает. Когда плюнула и покупать перестала, он стал хорониться на платяном шкафу в ее комнате. Однажды откомандировали Мышкиного папу, чтоб тот снял его со шкафа и сделал внушение посредством собственной пятерни. Папа наглотался пыли, начихался всласть, явился в гостиную с комом прошлогоднего тополиного пуха в волосах и расцарапанной рукой и заявил, что ноги его больше на шкафу не будет. А тут еще март. Жуткое дело. Целыми днями котяра сидел на окне и орал в форточку. Ночами тоже орал. И метил. Ох, как он метил территорию! Деваться от этого запаха было решительно некуда. Хотели его выпустить, пусть, мол, погуляет, потешится, но бабка воспротивилась — нельзя, говорит, помойные и подвальные не простят ему домашней жизни. Загоняют. Загрызут. Тогда решили везти к врачу на кастрацию. Но тут бабка окончательно вышла из себя. Не дам, говорит, своего Коточку калечить. Он, говорит, у меня мужчина в полном соку, я ему пару найду. Решили дождаться, когда она в магазин уйдет. Или на рынок. Или уснет. Но бабка ни в магазин, ни на рынок не уходила, а спать перестала вовсе. Охраняла Коточкино мужское достоинство.
— Коточка! Коточка мой любимый! — приговаривала бабка, держа его над тазом с мыльной водой. Коточка щурил наглые глаза, щерил кривоватые собачьи клыки, растопыривал лапы с острыми когтями и норовил заехать бабке в глаз. Бабка уворачивалась, смеялась и требовала, чтобы Коточку поливали из кувшина теплой водой с ромашковым отваром. Для блеска шерсти. Никакого такого блеска у него ни до, ни после мытья не замечалось. Трудно было представить, чтобы эту шерсть что-то привело в чувство, особенно ромашковый отвар. Зато замечалось возросшее Коточкино нахальство. Когда, завернутый в махровое полотенце, он отдыхал после мытья на диване, бабка ходила вокруг него кругами, подсовывала в пасть сдобное печенье и требовала, чтобы все немедленно заткнулись, потому что «Коточка не любит, когда после ванны ему мешают спать».
Питала она его исключительно. Например, куриные грудки. За куриными грудками для Коточки бабка ходила на базар к одной специальной торговке, которая грудки эти привозила из одного специального инкубатора, где разводили специальных кур с пониженным содержанием жира. Потом из грудок варился бульон. Первая вода сливалась, а вторая предназначалась для Коточкиного питания. Вареная курица проворачивалась через мясорубку, туда же запускались морковка, лучок и петрушка. Протертые грудки соединялись с бульоном, сливками и сырым яйцом. Взбивались. Чуть-чуть охлаждались. Подавались в керамической мисочке и сервировались свежим листиком петрушки. Коточка морщился, тяжело вздыхал и отворачивался. Мышкин папа чертыхался и закрывался газетой. Мышкина мама плюхала перед папой сковородку с яичницей и уходила в спальню плакать. После Коточкиных трапез папа обыкновенно бывал гневлив. Иногда во время ужина Коточка прогуливался по столу, и мы вылавливали его шерсть из тарелок и чашек.
По вечерам бабка вязала кофточку Мышкиной маме на день рождения. Кофточка была довязана в срок. Сиреневая такая, с перламутровыми пуговками, пушистая, с косичками всякими, пумпочками, дырочками — загляденье! Мама очень радовалась. И мы тоже. Кофточку разложили на кресле и ходили по очереди любоваться. И Коточка тоже как-то пришел. Полюбоваться. Пришел, полюбовался, улегся сверху и больше не вставал.
— Кыш! — неуверенно сказала бабка, увидев эту душераздирающую картину. — Кыш, Коточка! — повторила она плаксивым просительным тоном. — Поди, милый, поди!