Однако Агеев, все так же стоя спиной к дому, продолжал ковыряться в замке. Наконец там что-то щелкнуло, и он потянул на себя дверцу машины.
— Ну же с-с-сука! — заревел Чумаков, вконец взбешенный тем, что какой-то алкаш протискивается в салон его иномарки, и его физиономия исчезла из освещенного проема окна.
Агеев чуть подвинулся по сиденью, как бы освобождая место рядом с собой, в это время хлопнула дверь подъезда — и на улицу, в тапочках на босу ногу, в милицейских штанах и в куртке на голое тело, выскочил Чумаков.
Агеев почувствовал, как свинцовой тяжестью наливается ребро левой ладони, и мысленно попросил Бога, чтобы тот не допустил «несчастного случая на производстве». Он знал, чего стоит один его коронный удар левой, старался как можно реже проводить его, однако на данный момент выбора не оставалось.
Озверевший Егор Чумаков бежал к нему с пистолетом в руке. И то, что он не задумываясь пустит его в дело, в этом Агеев даже не сомневался.
— Ты чего же это, козел, творишь?! — взвыл Чумаков, рванув на себя дверцу машины, и тут же, словно втянутый в салон каким-то мощным насосом, завалился на подушку сиденья, ткнувшись лицом в колено Агеева.
Судя по всему, он так и не успел осознать, что за чмо осмелилось покуситься на его иномарку, потому что последовавший за этим удар кулаком припечатал его голову к подушке, и он, хрюкнув, затих.
Покосившись на окна отошедшего на покой дома, в которых так и не появилось ни одного любопытного лица, Агеев подобрал с коврика ключи, выпавшие из левой руки Чумакова, сунул его пистолет в карман куртки, после чего втащил обмякшие девяносто килограммов живого веса в салон. Убедившись, что старший лейтенант не очухается в ближайшие десять минут, обошел машину спереди, бросил последний взгляд на освещенное окно и сунул ключ в замок зажигания.
Можно было бы, конечно, все это проделать и в тот момент, когда этот гаденыш в форме выбирался из машины, однако в этом случае был свой минус. Во-первых, Чума еще на подходе Агеева мог признать в нем москвича, на котором он зациклился, проводя утренний шмон в гостинице, и вовремя сориентироваться, выхватив табельный пистолет, а во-вторых… Во всем этом присутствовал и чисто психологический момент, который не мог не учитывать умудренный жизнью Агеев. Одно дело допрашивать обезличенного человека, на котором только штаны да тапочки на босу ногу, и совершенно иной расклад, когда ты пытаешься о чем-то договориться с прожженным ментом, в кармане которого увесистая красная ксива, а с ней он чувствует себя едва ли не хозяином жизни. А на голове гербовый кепарь, под коим он ощущает себя как под самой надежной крышей. И если все это слить в одно целое…
Но и это не все. Еще со времен ведения боевых операций в Афганистане у Агеева развилось только разведчику понятное чувство, которое безошибочно подсказывает выбор наиболее приемлемого варианта, и именно благодаря тому, что он всегда мог положиться на это свое чувство, он, видимо, и остался жив.
Выехав со двора «дома у цирка», Агеев не стал рисковать, опасаясь нарваться на гаишников или тех же ментов Центрального округа, которые не могли не знать Чумакова, и свернул в первую же подворотню девятиэтажного вытянутого дома, надеясь приткнуться в более укромном месте. Долго искать не пришлось, он припарковался у дальнего, практически не освещенного торца сгруппировавшихся «ракушек». Разрядил табельный «макаров» и с силой растер щеки и немного приплюснутый нос зашевелившегося Чумакова.
Промычав что-то нечленораздельное, тот открыл глаза, ничего не соображая, приподнял голову, вновь замычал и, сообразив в конце концов, что он лежит, неудобно скрючившись, в своей иномарочке, а не на чужой бабенке, на которую взобрался по глубокой пьяни, он тяжело развернулся и непонимающим взглядом уставился на сидевшего в его же иномарочке незнакомого мужика, который неизвестно почему сидел на его святом месте.
Однако, по мере того как текли секунды, его глаза приобретали все более осмысленное выражение, и, по мере того как он приходил в себя, все шире и шире раздувались ноздри. Окончательное просветление настало в тот момент, когда он узнал наконец-то того мужика из люксового номера гостиницы «Атлант», у которого он проверял документы.
— Ты!.. — с трудом расцепив зубы, выдохнул он.
— Слава тебе господи, оклемался малость, — облегченно вздохнул Агеев, с интересом наблюдая, как Чумаков шарит дрожащими руками по карманам. — А я уж думал, что на вашем погосте одним ментом больше будет. — И закончил на оптимистической ноте: — Ну да ладно, у нас еще все впереди.
Чумаков ненавидящим взглядом уставился на Агеева:
— Пистолет… пистолет где?
— Это тот, которым ты меня хотел к праотцам отправить? Так он у меня.
— Пистолет! — требовательно произнес Чумаков, видимо еще не до конца осознавая, в каком дерьме он оказался.
— Держи, — миролюбиво произнес Агеев, протягивая ему ствол. — Однако предупреждаю сразу: надумаешь махать им, уложу сразу же на месте.
Однако Чумаков его словно не слышал. Схватив пистолет, мгновенно передернул затвор и, только убедившись, что он пуст, как пионерский барабан, матерно выругался и поднял на Агеева полные ненависти глаза:
— Я… я даю тебе две минуты на то, чтобы ты отдал мне ключи, и тогда, возможно, я отпущу тебя.
Он был не только продажным ментом, но и откровенным наглецом, о чем тут же и сообщил ему Агеев.
Чумаков уже задыхался от ненависти и своего унизительного положения:
— Да ты… ты хоть знаешь, на кого ты замахнулся?
— Знаю, — успокоил его Агеев. — А посему слушай сюда. У меня слишком мало времени, чтобы с тобой, козлом, базар здесь разводить, и я буду краток.
В глазах Чумакова, пожалуй, впервые за все то время, что он приходил в себя, промелькнули искорки настороженности, однако он не был бы тем Чумой, каким его знали на Центральном рынке, если бы не процедил сквозь зубы:
— Я тогда еще… в гостинице… тебя, гада, раскусил. И если бы не Шматко, поверивший вашим ксивам, пел бы ты у меня сейчас по-иному.
— Догадываюсь, — кивком подтвердил Агеев. — И именно об этом мы сейчас с тобой и потолкуем.
— Да пошел ты…
Однако резкий удар под ребро заставил Чумакова вскрикнуть от боли, и он задышал учащенно, хватая раскрытым ртом воздух.
— Еще раз нагрубишь, все твои фиксы выбью, — мрачно пообещал Агеев. — И повторяю, у меня времени нет, чтобы с таким дерьмом, как ты, базарить.
На этот раз у Чумакова хватило ума промолчать, и Агеев произнес вроде бы и негромко, но в то же время четко отделяя слова друг от друга:
— Где Первенцев с Чудецким?
— Я… я не понимаю, о чем ты.
— Повторяю последний раз: Первенцев с Чудецким! Два парня из полулюкса напротив, у которых ты, с-с-сучара, и твой майор проверяли вчера документы.
Пожалуй, именно в этот момент Чумаков по-настоящему осознал, чем грозит ему этот допрос с пристрастием, и, все еще сжимая пистолет в руке, сделал резкий выпад, видимо надеясь опустить тяжелую рукоять «макарова» на голову ненавистного ему мужика. И охнул, сломавшись вдвое.
Когда вновь пришел в себя и смог разогнуться, пистолет был уже в руке Агеева, который загонял в него обойму.
— Я тебя предупреждал, — прищурился на него Агеев. — Однако повторяю, времени у меня нет, и я тебе даю пять минут, чтобы… Короче говоря, если не договоримся, то могу пообещать тебе только бушлат деревянный. Причем не очень-то почетный, без салюта и гимна России над могилой. Самострел. А когда начнется служебное расследование, кто-нибудь из твоих же ментов-корешков обязательно трепанет, что ты на Бая работал и на его подачки эту тачку приобрел…
Чумаков не дал ему закончить:
— Бай… это вы его замочили?
— Слушай, ты совсем обнаглел! Может, мне об этом и по телевизору объявить?
Однако Чумаков его будто не слышал:
— И эти двое… Значит, я все-таки прав был? Из его бессвязных, наполовину оборванных слов можно было догадаться, что именно он высказал предположение о причастности московских гостей Похмелкина к убийству Бая, и этот момент нельзя было упускать:
— Считай, что прав. Однако предупреждаю, на весь базар-вокзал осталось три минуты.
— А с меня-то ты чего хочешь? — спросил, словно проснулся, Чумаков, видимо уже окончательно утвердившись во мнении, что этот хиляк с кулаками-свинчатками, — один из тех киллеров, которые разработали и порешили некоронованного короля краснохолмской наркоторговли.
— Где те два парня, которых люди Бая взяли на дискотеке?
— А я-то почем знаю? — сделал Чума последнюю попытку отмазаться.
Агеев вздохнул и передернул затвор. Застывшими в ужасе глазами Чумаков смотрел на свой собственный ствол:
— Нет, не надо! Я… я скажу.
— Где?
— Но ведь ты… — все так же не отрывая остановившегося взгляда от ствола, выдавил из себя Чумаков. — Ты ведь меня… все равно…
— Идиот! У меня смысла нет мочить тебя. Вони… вони слишком много будет.
При этих словах Агеева в глазах Чумакова появилось что-то осмысленное, и он резко вскинул голову.
— Ты… ты действительно…
— Я же тебе говорю: вони слишком много будет и шухеру. А нам это ни к чему. Так что, если, конечно, сам не проболтаешься людям Бая, будешь еще двадцать лет доить их.
Столь доступные пониманию слова окончательно привели Чуму в чувство, и даже глазки забегали воровато.
— Но я… я только знаю, что они сейчас за городом… их туда увезли… но точного адреса не знаю.
— Врешь!
— Не вру! Слово офицера!
— Ох, ё… твою мать! — не сдержался Агеев, однако сумел-таки взять себя в руки: — А кто их допрашивает?
— Шматко допрашивал… майор, который был тогда со мной, — торопился облегчить свою участь Чумаков. — Он и сегодня там был… утром.
— Адрес?!
— Но я же говорю…
— Шматко адрес!
С великим трудом выдавливая из себя едва ли не каждый слог, Чумаков продиктовал адрес майора и, осознав, что обратной дороги ему нет, да и впереди светит неизвестно что, тупо уставился в лобовое стекло.