однообразия универсального – и потому адского. Так, дойдя до первого круга ада, в котором помещен «вовек не живший […] жалкий люд» («Ад», III, 64), он спрашивает:
– Постой! У меня есть вопрос:
что же с поэтами, держащими нейтралитет
в толпе цветов… они стали подобны пеплу,
воде – нет у них цвета.
Дьявол побери их цвета –
ибо стихи – это одно, а политика –
нечто другое […]
– Какой бред!
Кто это сказал?
– Они это часто говорят.
– Так пусть упомянут хоть одного бесцветного великана –
от времен Гомера до вашего подлого времени!
Теоцентризм поэмы-«прототипа» нарушен; «поэт любви», коим Данте кажется в самом начале, отрекается и от дорогой ему схоластики, и от евангельских идеалов «альтруистической» любви:
– Что есть стих? Скажи им, Дант! […]
– Я не люблю вмешиваться в это,
оставь болтунам их речи!
– Но ты не ответил на загадку:
в чем собирается стих?
– Что за вопрос?
конечно же, во всем! […]
– О, сколько они нас терзали спорами! […]
– Ну а разве я, по их мнению, не поэт?
– О, нет, они не смеют!
Они преклоняются пред тобой,
украшают тобой свои статьи, –
пусть, зачастую, и без нужды, – отдают тебе честь,
клянусь Богом, во всех указателях!
– Они воспитаны,
Добро делают!
Проводники «Комедии» преследуют лишь одну цель: покровительствуемые Богородицей, они призваны довести Данте к его Божеству. Данте же «Необходимости…» – не только «Проводник проводников», но и «Божество божеств»; как и любой другой Демиург, Алигьери Сурура имеет право и на мессианство, и на крестный подвиг. Неудивительно потому встретить в словах Данте «присвоенные» евангельские пассажи:
– Так пусть прочтут мне ве́черю!
Ты читал ее?
– Нет – клянусь Тем, кто запретил ослам имбирь!
– Я приготовил ею блюда познания,
Созвал всех голодающих:
«Моего хлеба хватит тысячам,
его много осталось у меня;
вот он – новый свет,
новое солнце,
восходящее над бытием,
и потерявшее во тьме солнце старое».
Нет… Стихам не вредит оставаться хлебом для голодных –
Хуже, когда стихи становятся мышью в голодное время!
Как и жертва Христа, «жертва» Данте предлагается им же в качестве единственного онтологического и этического осно вания всякой человеческой жизненной формы. Неуважение к ней «ничтожных» людей, как явствует из приведенной выше цитаты, вызывает возмущение поэта; вид ее предателей на «девятом кругу» способен привести его в ярость.
– Вот и прибежище предателей.
– Насколько же ты их ненавидел!
– Настолько, насколько презирают вора, обобравшего деревню в ночь пожара! Поражена была предателями Флоренция!
Ах, если бы у предательства была бы голова –
я отрубил бы ее мгновенно!
Бей со мной! Побивай эти головы,
попирай их подошвами, попирай этих язычников!
О ницшеанских интенциях суруровой поэзии мы упоминали ранее – ею пронизана и христология «Необходимости…», и ее профетология, и ее антропология. Христос Ницше, Христос Великого Инквизитора[39] – это поэт-философ, Homo philosophicus, мучимый панорамностью своего видения. Вот и Флоренция – ненавидимая и любимая – следует невежеству «никчемных», изгоняя своего верного сына, и утопает, оставляя после себя лишь «чудовищное» ощущение невосполнимой утраты, поистине вселенского масштаба одиночества:
– Боже мой! Как я любил ее глаза!
– Беатриче?
– Нет, любимой Флоренции! […]
Знаешь ли, что такое ад?
– Мы в нем уже с утра…
– Нет; ад –
это жизнь без родины и смерть на чужбине.
Тебя погребают в чужой земле!
От Ницше – к Хайдеггеру, от буйства нигилизма – к благоговению перед корнями движется Данте Сурура. Единственная онтологическая потребность, истинная «необходимость», в высшей степени эмансипированная от заскорузлости идеологий, заполонивших к середине ХХ в. как арабский мир, так и страны соцлагеря (на территории одной из которых Сурур, как известно, получал высшее образование) – необходимость патриотическая, родовая казуальность. Алигьери – изгнанный отовсюду Вакх, понятый, но не принятый «теистически» Аполлон – расстается с читателем поэмы арабским песнопевцем, пораженный сухим «метафизическим параллелизмом», «перекличкой» эпох в «новой» – и, одновременно, старой – поэзии.
С поэзией у вас будет все в порядке,
пока среди вас пребудет это.
«Вот могила, которую порушила корова –
это могила того, кто покинул свою землю».
[Писавший] это – великий среди вас, без сомненья,
он – эмир поэтов;
так передай ему мое восхищенье, мой привет!
Напряженный трагизм «Ада» пронизывает и одноименное стихотворение марокканского поэта Салаха Бу-Срефа. Декон струкция классического и постклассического араб ского поэтического текста производится Бу-Срефом посред ством своеобразного «мистического сенсуализма» – основной темы его поэзии, и, одновременно, отличительной чертой его стиля. «Ад Данте» во многом продолжает теологию «Небытия, подобного бытию» – сборника, в котором автор обращается к символике восхождения, незаменимой для любой религиозно-культурной системы (и тем более магистральной для «Божественной комедии» – классического путеводителя по мирозданию).
Кто открыл окно? Кто позволил пыли очистить свет от некоторых теней? Ты помазал, дойдя до чистилища,
волосы прохладным маслом – и оставил позади вино, отложенное для ада.
Никто не знал, что ты откроешь в горизонте рая проход для богов, стремящихся увидеть, как стихи разжигают радость ада.
Бу-Среф отмечает: миссия Данте «Комедии» заключена в восстановлении «дискредитированного» Средневековьем концепта телесности как объединяющей, космической основы. Без чувственного, надличностного воления-волнения Алигьери вряд ли бы смог оставаться преданным и Музе, и Афродите, и Деметре:
Дай руку, Алигьери!
Ты не только писал – но и любил;
не забывай на перекрестке углей,
что Беатриче – первая женщина,
открывшая в твоем лике тело,
первая волна,
первый свет,
ведущий к потухшим твоим порогам.
Победоносное шествие, пусть и по тропам забвения, дается Данте лишь после телесного, «миметического» уподобления возлюбленной, после мистического акта покорности стихии пола, дважды соединенной Бу-Срефом с метафорой волн:
Флоренция еще не открыла окно навстречу твоему ветру
Никто не знал, что ты – Алигьери,
и что Данте –
это твое лицо, светящееся жаром волн.
С этикой социального угнетения, казалось бы, связывает первую часть дантовской поэмы уроженец иракского Джейкура Бадр Шакир ас-Саййаб (1926–1964). В действительности же в первой части «Проклятий» (ок. 1951) ас-Саййаб протягивает мост между «ограниченным» пространством мысли своего коммунистического прошлого и личностно-всеобщим простором «нового» романтизма 60-х гг. «Проклятия», вдохновленные разлукой поэта с его избранницей Л. ал-Бакри, крайне жестко оттеняют несправедливость как здесь-несправедливость, сковывающую в тисках всю открытую преданному ревнивцу вселенную.
Не трепещи, о, палец читателя –
не прорвалась дверь, не приветствовал я дьявола.
Не трепещи – но постели его страницы
путем к аду, которого без них бы не было.
Он привел мир к беде, к которому тот склонился –
и теперь жизнь у мира временная […]
Вот ущелье огня; у иного – нет боли;
О прощении внушает он мысль ал-Ма'арри.
Дант не видел предела врат ада этого,
хоть и прошел ад, кипящий кровью и пламенем.
Ни слепец Маарры, ни флорентийский провидец, по асСаййабу, не знают, чему они обязаны своей милостью к Преисподней и ее обитателям; гуманизм Средних веков – следствие не успеха вероучительного послания двух мировых религий, но отгороженности творцов европейской и арабоперсидской культур от ада женского предательства, служившего началом «совращения Космоса» – как в прошлом, так и в настоящем.
«…Я, [бес], направил жажду бунта вчера
к уху твоей глупой Евы» […].
Боже! […] Так дай нам ад; ад – желаннее; пусть
он останется для мира другого – здесь дай нам усладу! (2, 1).
В конце второй части поэмы та же мысль живописуется с поразительной метафоричностью, достойной страниц «Откровения» Иоанна Богослова:
В Тигр упал ее берег –
и Ной сразу же принялся за строительство […]
О, блеск кинжала в моей вечности!
О, змея, чья нора – мои сны! О, полудева!
О, могила, прибежище призраков моих убитых сынов, моих дней!
Данте как арбитр, исторический судья, появляется на страницах сборников иракцев Басима Фурата (род. 1967) и 'Аднана ас-Са’ига. Как считают поэты, «трактаты» Алигьери, его строфы и строки – одна из основ документальной «фиксации» той событийности, которой и поныне живет арабская цивилизация. Апелляция к пресловутой событийности – единственный способ преображения «арабского кризиса», средство претворения в жизнь масштабной, арабской же «иерофании», типичного для Востока явления божественного, священного.
Черные растяжки –
наша история,
чье молчание записано холодом воркования;
потерявшие детей матери прикрываются пением самаритянских гимнов,
в то время как самолеты отслеживают храмы для пленения богов […]