Все мы утончены ради другой цели –
мы хотим ритма.
Все мы:
проститутка,
художник, –
все мы собрались,
потому что нами пренебрегло время […]
Мы выпали из чувств –
и нас заняло скольжение текста.
«Выпав из чувств» и подражая «Озирису и Изиде», лирический герой Карна не заметил, как, подобно египетскому божеству, превратился в «осколки», развеянные над «городом хаоса». Стремление обуздать беспорядок, владеющий литературой со времен ее «дионисийского» рождения, сравнимо, как пишет поэт, с более чем сомнительной мыслью «напоить бурю смыслом». Всякий раз, как «старый» гуманизм объявлял о своей победе над «духом» поэзии, очередной виток «сокровенной», духовной истории человечества рассеивал по себе клекот мнимых победителей. В числе таковых Карна назван и Сартр.
Мы строили ветер.
Сколько мужей строили его так же, как мы – и пали:
история не пощадила Македонского,
Вольтера, Мольера, Гюго или Сартра.
Все они были публично посрамлены.
Как известно, Наполеон в изгнании,
после поражения мечты,
не скучает по Парижу.
Но у нас есть пороги, выходящие на наши радости,
на знаки шифра,
на голые, глухие стены.
Вряд ли и Габриэль Гарсиа Маркес может быть вымаран из показанной выше общей картины «поражения» человека перед литературным беспорядком – по крайней мере, картины арабо-поэтической. Сартра и Маркеса, как известно, роднила Куба, которую что первый, что второй посещали на протяжении многих лет; наверное, именно поэтому многие представители арабской богемы вычитывали из произведений обоих писателей автобиографически достоверную экзистенциальную «революцию», некогда пришедшуюся по душе кубин скому лидеру Фиделю Кастро[84]. И если «магический реализм» Маркеса не приобрел особой популярности у наследников арабо-персидской суфийской литературы, то его отчаянное «одиночество», окрашенное во все цвета заимствований и цитат, напротив, окончательно сомкнуло его творчество с буквально понятным сартровским посланием.
В 1996 г. на книжных прилавках Ближнего Востока появляется повесть «Полковнику никто не пишет» (пер. Ф. ал-’Амира), а в 1997-м – романы «Сто лет одиночества» (пер. М. Мас'уд) и «Любовь во время холеры» (пер. коллектива издательства «Дар ал-'Авда»). Дополнив собой уже переведенные ранее романы «Осень патриарха» (1989; пер. Ф. ал-’Амин) и «Хроника объявленной смерти» (1989; пер. издательства «Дар ал-'Авда»), три этих знаменитых произведения Маркеса быстро вошли в литературный «оборот» арабского мира. Художественную вселенную колумбийского писателя местный читатель воспринял как органичное продолжение «блужданий» Кафки и Сартра по тропам тесных пространств человеческой цивилизации, где человеку остается чересчур мало места, и без того наполненного отчаянием тела и чувств. Сам Маркес, по глубокому убеждению арабского критика, хорошо чувствует ужасную разорванность «политического существа»-отшельника, проглядывающего в повседневной жизни араба постколониальной поры – безумца, ищущего покоя и пламенеющего гневом, самостоятельного творца – и «блудного сына» западной культуры. В этой связи арабский мыслитель и драматург Му'аз Бани-'Амир з амечает:
Арабский человек есть человек узких контекстов, что давят на него и останавливают страсть к культурному росту; он – человек наций, этносов, сект, идеологий и знаний, что уместили его в маленькие гробы. Он – тот, кто нуждается в прорыве от чистой «познавательной культуры», буквально «записанной» в книгах, к «вселенскому сознанию» […] Он нуждается в отходе от периода воплощенных интеллигибелий и интеллектуальных систем к эпохе малых элементов, образующих миниатюры бесконечного разума: к кораническому аяту и главе из Торы, даосскому афоризму и цитате из Евангелия от Матфея, кусочку из эпоса о Гильгамеше и обрывку трактата Гераклита […] Как быть без веры-неверия Ивана Карамазова и сомнения Авраама, страданий маркиза де Сада и рая рэмбовского ада, тепла дождя Бадра Шакира ас-Саййаба и покоя Габриэля Гарсиа Маркеса […] Повторюсь: арабский человек должен «воцерковить» исступленную страсть фараонов по мировому порядку[85].
Подобно Сартру, Маркес, в представлении Бани-'Амира, олицетворяет «новую эру» арабского человека, обреченного менять одну «рассыпанность» на другую. Ведь, как в случае с сартрианством, маркесовская литература – вкупе с другими экзистенциально значимыми химерами целостности литературного духа – не может дать своему ближневосточному поклоннику окончательного убежища или оградить его от всюду проникающих противоречий: он продолжит (но уже предельно честно) делить свое чувство, свое «Я», стремящееся к уединению, со всеми искренне любимыми и ненавидимыми «другими». По крайней мере, именно так поняли наследие Маркеса носители арабского «поэтического разума», прибегшие к помощи колумбийского «пессимиста».
Пожалуй, страх перед долей «нового арабского человека» был наскоро набросан иракским журналистом и литератором 'Абдулкаримом ал-'Амири (род. 1958) в стихотворении «Даже ты, Маркес!..» (2009). Оглядывающийся в реальном течении времени лирический герой стихотворения обнаруживает себя в пригородах маркесовских городов – угождающих телу и отравляющих разум. При этом грустный рельеф «латиноамериканских» кварталов описывается простым европей ским – или ближневосточным – горожанином, навсегда запуганным о скалом запертой в глубинах человеческого есте ства а-моральности, желанием предаваться по очереди всем возможным и невозможным порокам и добродетелям.
Я кружу в городах Маркеса, где чую пот метисок и их вздохи,
где слышу скрежет пленных в нескончаемой ночи,
где вижу голые тела, напрочь лишенные естества.
Я пытаюсь найти своей потере, заброшенной между строками, место.
Даже ты, Маркес, закрываешь двери своих городов,
погруженных во время!
Какое время достойно груза его мертвых городов?
Какое место достойно ржавого тела? (1)
Толпа то расступается, то вновь смыкается вокруг героя ал-'Амири. В ней последний, как и его сартровские «коллеги», находит манящий, по-настоящему привлекательный «ад»:
Люди узнают о твоем «безумии», тебя закидают камнями женщины города, –
те, в теле которых ты затушил свои скупые угольки.
Они же до сих пор душатся твоим стоном и желают тебя.
Так возьми из их грудей провиант для своего десятого путешествия (2).
Угрюмая тишина одиночества – все-таки недостижимая цель, обманывающая читателя Маркеса пестрой обложкой знаменитого латиноамериканского романа. К писателю обращена последняя, третья часть «триптиха» ал-'Амири, пронизанная отчаянием от ощущения собственной экзистенциальной неполноценности.
Мне – мои дни; вам же – красивые ночи.
Мне не нужна ночь, умножающая кошмар.
Мертвые женщины, идущие вровень со мной –
вот мой кошмар.
Годы одиночества переполняют тебя, Маркес –
но они же зажигают огонь у меня в груди.
Нарисованную тобой любовь съела холера,
отрекшийся от всех полковник вернулся
со всеми видами оружия – и поселился в наших мечтах.
Он вернулся со своими шлюхами, он кричит
о собственной смерти.
Он не ел дерьма, как ты того хотел – он ест наш первый покой.
Безопасны ли твои города до сих пор, Маркес?
О том же, за двадцать лет до ал-'Амири, писал и другой пилигрим по «городам» Маркеса – Низар Каббани, неожиданно резко для своего читателя перешедший от любовной лирики к жанру элегии в нашумевшем сборнике «Спички – в моих руках, а ваши страны – из бумаги» (1989). Предисловие к тяжелым размышлениям о современном статусе арабского гражданина он помечает именем колумбийского прозаика, которому приписываются следующие слова:
Я счастлив – ибо мои враги обновляются,
тогда как писательство – ремесло без пенсионного возраста.
Вооруженный только своей поэзией «полковник», как считает Каббани, видит именно маркесовские города, которые не сложно отыскать и на современном Востоке. Маркес – то ли создатель, то ли страж этих городов-крепостей – занимает враждебную по отношению к своему гостю позицию: бесправный паломник может быть смят настоящей мощью людского общежития, нетерпимого как к человеку, так и к собственно поэтическому началу культуры.
Есть страна, боящаяся за себя
перед лицом голубиного рокота
и шума ветра между деревьями.
Есть страна, поднимающая армию –
сухопутную, морскую, воздушную –
против самого месяца.
Есть страна,
открывающая ворота мятежникам
и отказывающая литературе в выездной визе.
Есть страна, чьи султаны строят тысячи мечетей –
но, не соблюдая предписаний молитвы,
рубят головы и отрывают пальцы.
Голос маркесовские селения обретают в другой поэме, чей герой пытается пойти против метафизики культуры знаменитого историографа и философа Ибн Халдуна (ум. 1406), видевшего за «материальными» проявлениями национального духа причины, не сводимые к нужде в защите биологического существа. Жестокий герой стиха презирает первый «источник» литературы – историю, которую он называет «некрофилией»; тем более ему противен вымысел, которым «дышит» художник. Гиперболизированное отражение «реальности» – единственное его требование, предъявляемое им гражданам пресловутой «страны».
Не верь, о, друг, речам истории!
Половина истории – это галлюцинация,