любовной над-образности стало основной задачей поэтов и прозаиков Сирии, Ливана, Марокко и Алжира, вдохновившихся одним из величайших романов ХХ в. «Экзистенциальное беспокойство», охватившее интеллигентов Ближнего Востока, закономерно привело к возникновению оригинальных трактовок одного из лучших трудов Набокова, весьма близких метафизике пола ведущих деятелей НРС, творивших на родной автору «Лолиты» интеллектуальной почве. Гуманизм «всеединства», «спаянный» с ницшеанской проповедью творческого неравенства, освободил перед писателями арабских государств необходимый простор для создания эстетики телесности и этики Эроса, в которых американская история Долорес Гейз становится истинным образчиком «универсальной» трагедии – трагедии расщепления, атомизации Homo amans.
III. Данте Алигьери
«Арабы любят Данте». К сожалению, подобную констатацию довольно тривиального для западного обывателя факта сегодня приходится доказывать снова и снова. Многовековая влюбленность европейца в наследие Алигьери вполне объяснима – как и преданность итальянца гению великого католического поэта-флорентийца; а вот перед преклонением арабо-мусульманского мира перу Данте на протяжении почти что века возникают пусть и устранимые, но все-таки достаточно массивные преграды. Поэтому естественно будет предварить соответствующее признание современной арабской поэзии Данте своеобразной поясняющей «пятиминуткой ненависти».
Причиной, как водится, стала Европа. В 1919 г. одно из мадридских издательств выпускает в свет исследование известного историка философии, священника М. Асин-Паласьоса (1871–1944) «Мусульманская эсхатология в “Божественной комедии”» (La escatología musulmanа en la Divina Comedia). По мнению Асин-Паласьоса, Данте в своем монументальном творении далеко не случайно использует сцены из кораниче ских, пророческих и суфийских преданий, повествующих о загробной жизни как правоверных, так и грешников, неверных. К примеру, образ некоего небесного цветка фигурирует как в «Комедии»:
Те два, счастливей, чем любой иной,
к Августе приближенные соседи, –
как бы два корня розы неземной […]
Правее – тот, кем утвержден союз христовой церкви,
старец, чьей охране ключи от розы вверил Иисус…
так и в предании о вознесении пророка Мухаммада до седьмого неба (ми'радж):
Затем мне показали дерево, […] самый дальний лотос, плоды которого похожи на хаджарские глиняные кувшины, а листья которого подобны слоновым ушам. У основания этого дерева текут четыре реки, две из которых можно увидеть, а две из которых незримы. Когда я спросил о них Джибриля, он сказал: «Незримые реки текут из рая, а видимые реки – это Нил и Евфрат» («Сахих ал-Бухари», 3393, 3430, 3777 и др.).
Многочисленные параллели, проведенные Паласьосом между «Комедией», с одной стороны, и Писанием и Преданием ислама – с другой, конечно же не могли сами по себе указывать на некий плагиат – а потому в востоковедческих кругах возникает новая теория происхождения сюжета поэмы Алигьери. В XI в. «великий слепец» ал-Ма'арри, памятуя о беседах Пророка с обитателями рая во время его вознесения, сочиняет «Послание о прощении» (Рисалат ал-гуфран), в котором приводит диалоги своего героя Ибн ал-Кариха и с мучимыми грешниками, и с блаженствующими праведниками. Как считают некоторые специалисты, «Послание…» ал-Ма'арри было доступно Данте в латинском переводе – и, как следствие, так или иначе повлияло на рождение «Божественной комедии»[35].
Довольно консервативно настроенная часть арабо-мусульманской интеллигенции восприняла наработки западных компаративистов как признание в «метакультурной краже». Неудивительно, что впоследствии, у идеолога борцов с ориентализмом Эдварда Саида, Данте становится предтечей «ориентализма научного», внесшим свой, особый вклад в «дискриминацию» ислама в частности и арабской культуры в целом.
«Maometto» – Мохаммед – появляется в песне 28 «Ада». Он помещен в восьмой из десяти кругов ада, в девятую из десяти Злых Щелей, в круг мрачных рвов, окружающих в аду крепость Сатаны. Таким образом, прежде чем Данте доходит до Мохаммеда, он проходит через круги, где содержатся менее тяжкие грешники: сладострастники, алчные, чревоугодники, еретики, гневливые, самоубийцы, богохульники и нечестивцы. После Мохаммеда на пути к самому дну ада, где обитает Сатана – только поддельщики и предатели (Иуда, Брут и Кассий). Таким образом, он относит Мохаммеда к суровой иерархии пороков, к категории, которая у Данте названа «seminator di scandalo e di scisma». Кара Мохаммеда, конечно же, тоже вечная, носит особый характер: его тело рассечено от подбородка до ануса, как пишет Данте, подобно ушату без дна. В стихах Данте не упущено ни одной эсхатологической детали, так живо обрисовано наказание […] От читателя не у скользнуло, что Данте проводит параллель между бунтующей чувственностью Дольчино и Мохаммеда, а также между их претензиями на исключительное положение в теологии. Однако это еще не все, что Данте хочет поведать нам об исламе. Еще ранее в «Аду» мы встречаемся с небольшой группой мусульман. Авиценна, Аверроэс и Саладин находятся среди добродетельных язычников […] Эти дискриминации и тонкости поэтического изображения ислама у Данте служат примером схематической, почти космологической неизбежности, с какой ислам и его представители оказываются порождением географического, исторического и, помимо всего, морального восприятия Запада. На эмпирические данные о Востоке или какой-либо его части мало обращают внимание, прежде всего значение имеет то, что я называю ориенталистским в идением[36].
Оглушающее эхо Саидовой критики Данте разлетается по всему исламскому миру – и вот, на сайте достаточно популярного информационно-аналитического издания Daily Sabah появляется очередная работа – одна из целого ряда «осколочных» статей, – посвященная обоснованию однозначно негативной оценки наследия почившего поэта Италии. Ссылаясь на Паласьоса, доктор А. Батул-Каяган, автор работы «Божественное искусство – или плагиат?», адресует Алигьери следующий упрек: «Вполне иронично, что Данте [многое] заимствует из мусульманских источников для создания произведения, несущего исламофобское послание»[37]. «Данте – вор и исламофоб» – таков вердикт турецких и арабских консерваторов; впрочем, похожие приговоры в разное время выносились огромному числу знаменитых европейцев – в том числе и ни в чем подобном не повинному Гегелю.
Вместе с тем вполне можно смело заключить, что Данте и его «Комедия» сослужили современной арабской поэзии только добрую службу. Прекрасно знакомые с текстом opus magnum Алигьери в переводах на европейские языки[38], ведущие стихотворцы арабского мира успешно использовали как неоднозначность дантовских образов, так и специфику его языка, стиля. С результатами их труда нам и предстоит ознакомиться ниже, представив их антиориенталистам в каче стве некоего «культурного антитезиса».
Как мы уже упоминали ранее, образ Данте возникает в монументальной поэме Н. Сурура «Необходимость необходимого» (1975), по своему сюжету до известной степени перекликающейся как с «Комедией» Алигьери, так и с «Необходимостями» (Лузумиййат) ал-Ма'арри. «Необходимость…» Сурура – грандиозный экзистенциальный «конструктор», собирающий воедино как исторические, так и пространственно-метафизические элементы – находится вне условности всяких этических и эстетических характеристик, о чем не всегда догадываются сами ее герои; Данте не стал исключением:
О, мои господа! О, мои милые принцессы!..
Я вскричал: «Данте, спаси!», – и пришел ко мне старец,
сияющий, подобно Христу;
венец святых блестел над его широким лбом.
«О, благородный старец!
Этот темный лес ты знаешь, даже если нет здесь проводника,
звезды или фитиля;
здесь ужас – чудовище после чудовища…
Заклинаю Богом, будь проводником!» (33).
В первых строфах очередной части поэмы Сурур очерчивает всю символику европейского Средневековья, «архитектоническую» для его произведения: в то время как начальная строка отсылает нас к первым диалогам с Дон Кихотом, последующий текст переносит нас в мир I песни «Ада». Следует, однако, отметить, что Данте заменяет у Сурура не столько Вергилия, сколько главный женский образ «Комедии» – Беатриче, впервые увиденную возлюбленным «в венке олив, под белым покрывалом» («Чистилище», XXX, 31). Алигьери «Необходимости…» – «сплав» всей христианской «мужеской» и «женской» символики, заключающей, в свою очередь, о пределенную долю догматичности, могущую быть названной и христианской, и романтической.
– Любовь – нет другого пути в лесах!
– О, старец! Скажи что-нибудь, возвращающее душу…
К акая любовь?
Любовь за копейку продается на рынке!
– Из какого ты века?
– Из века двурогого!
– Из двадцатого? Да поможет всем Бог! Желаю удачи! Дай мне уйти!
– Постой, заклинаю…
– Бесполезно!
Какую валюту имею я на новом базаре?
Ты сказал: «За копейку»…
Данте отказывается подражать своему великому учителю: будучи разделенным со своим «подопечным» и многими веками, и десятками идеологий, поэт не спешит на помощь герою Сурура. Прерванная связь поколений творцов восстанавливается лишь отчаянным криком нашего современника:
– Да смилуется над тобою Бог!
Возьми меня, если захочешь,
хоть из ада – и отведи в ад!
Я устал биться в этой туманности!
В отличие от «ведомого» Данте «Комедии», лирический герой поэмы хранит уверенность в бессмысленности однообразия, разлитого по всему космосу,