– Откуда ты взяла такое название?
– Слышала. Я деревенская.
– Я тоже. Но не знал…
– Любимый, мне нужно кое-что тебе сказать.
– Конечно, говори.
– Я жду ребенка.
– Вот так штука.
Молчание настолько сгустилось, что крылья нескольких встревоженных насекомых опалило пламя фонаря.
– Что такое? – спросила Лили.
– Просто я… Как…
– Как здорово, правда?
– Да-да. Гм… Ты уверена?
– Совершенно уверена.
– И… это точно… от меня?
– Да как ты!.. – Внезапная вспышка гнева озарила лицо Лили, преобразив ее в королеву сумеречных бабочек. – За кого ты меня принимаешь?
– Нет-нет… Я хотел… То есть я не хотел… Откуда мне знать!
– Известно откуда, – ответила она сухо, даже сердито.
– Ведь мы один только раз… Один раз, правда?
– Сам думай. Я-то не забыла.
Ганс хорошенько присмотрелся к своей ненаглядной Лили Марлен и заметил, вот те на, сразу и не поймешь, чтó в ней не так. Может, располнела? Или постарела и усохла?
– Ты рад? – беспощадно приставала она.
– Рад до безумия. Но нам надо решить, что теперь делать.
– А что тут сделаешь?
– Пойдем отсюда, – попросил Ганс.
– Ко мне домой?
– К тебе, конечно. Ко мне нельзя, вдруг они там ищут меня, – пояснил Измаил. И в качестве аргумента добавил: – Мне что-то зябко.
– Хорошо, пойдем, – сказала Марлен.
Придя домой, они записали в тетрадке: ты знаешь немецкий язык; тебя зовут Измаил; ты помнишь про мобидика.
– Моби Дика.
– Тебе виднее. А еще ты любишь книги. И ты не футболист.
– Да, ситуация тупиковая.
А Лили, вырвавшись из объятий Ганса, из круга света под фонарем, стремглав пустилась бежать по заросшему парку напротив казармы. В слезах проклиная предателя, она присела на скамью, где они с Гансом когда-то признались друг другу в любви. Уже стемнело, и, горько рыдая, трепеща с головы до ног, она не расслышала, как кто-то рядом спросил, что с тобой, девочка, что такое? – так бесконечна была ее печаль.
– Что с тобой, девочка? – снова раздался голос. – Что случилось? – продолжал он.
Вместо того чтобы замереть от испуга, она перестала плакать, высморкалась в платочек, лежавший в кармане ее широкой юбки, и ответила, все в порядке, все у меня в порядке. Сказала – и встревоженно привстала, глядя во тьму, откуда доносился голос. В потемках виднелась почти неподвижная серая тень. Незнакомец продолжал, не бойся, я тебя не обижу. Если хочешь, уйду. Девушка отвечала, уходите, ради бога, уйдите! Тогда Измаил поднялся со скамейки, и со словами ауф видерзейн отправился восвояси, в изумлении оттого, что именно сегодня впервые в жизни, насколько он мог вспомнить, его растрогало горе чужого человека, незнакомой девушки, чье сердце, казалось, готово было разорваться от несчастной любви. Он дошел до пруда в центре парка и в тусклом свете фонаря разглядел испуганные глаза существа, пришедшего напиться воды и застывшего от страха. Это был более или менее упитанный кабанчик, без единой полоски, а глядел он сиротливо, будто заблудился. Оба уставились друг на друга и застыли на месте: по всей видимости, необходимо было вычислить относительные преимущества нападения или бегства. Поразмыслив, кабан хрюкнул, принял решение тихо ретироваться и галопом поскакал прочь – вероятно, на поиски приятелей. Вода понемногу текла по нагроможденным в середине пруда камням, и Измаил подумал, какое счастье быть рыбой, ведь рыбам глубоко плевать, куда плыть, и их не беспокоят ни огрехи памяти, ни полное неведение относительно того, кто они есть на самом деле, где живут, с кем, если это вообще случается, вступают в интимные связи и не убили ли они ненароком кого-нибудь. Или не приходилось ли им быть сообщниками в убийстве. Господи боже. Или не собирается ли их сожрать какая-нибудь рыба покрупнее. А он расстроился, когда услышал, что девушка плачет и не одному ему плохо. Вот тут-то Измаил, похоже, и проснулся. Вокруг было темно. По запаху он понял, что находится в квартире у Марлен. И поглядел на миниатюрные женские часы, подаренные ему хозяйкой квартиры. Было три часа ночи. Он встал и включил настольную лампу. На соседней кровати спала Марлен; а может, и притворялась. Он был бы рад залезть к ней в постель, обнять ее и прошептать, я одинок и не знаю, куда мне деваться. Впрочем, эта женщина, спит она или бодрствует, и так об этом знает. Да простит меня Лео.
– А почему ты Лео не звонишь? – вдруг спросила Марлен.
– Не знаю… Не хотелось ее впутывать…
– Эта Лео вообще существует?
– А ты как думаешь?
– Ничего я не думаю. – Она протяжно зевнула и сказала, мне надоело терпеть у себя дома какого-то чужого мужика, который несет странную чепуху и втягивает меня в свои проблемы.
Измаил встал и сказал, хорошо. Я пошел. Спасибо, что приютила. И между прочим, я ни в чем не виноват.
– Ты о чем?
– Ни о чем, о своем. – Он помолчал и сказал, я ее не убивал.
– Ой-ё-ёй… – Она указала на стул: – Сядь, посиди.
Занятная картина: терапевт в постели, полураздетая, как будто пациентка, а рядом больной сидит на пугающе хлипком стуле. И после продолжительного молчания психиатр задает вопрос, в каком смысле ты не виноват? В чем ты не виноват? Кого ты не убивал?
– Я ни в чем не виноват.
Молчание. Марлен опять устроилась в постели и зевает.
– Совсем ты с катушек съехал, приятель.
– Не важно.
Она села на кровати, потом снова встала, прислонилась к стене, открыла рот, передумала и покачала головой, вздохнула и подошла к Измаилу, уперев руки в боки. Примерно в этом порядке. Измаил понял, что необходимо действовать, и объявил, я ничего дурного не делал.
– Слушай, парень, я спать хочу – умираю. А если что, вали отсюда: не хочу иметь дело с убийцей.
– Я же сказал, что ни в чем не виноват!
– Спокойной ночи, котик.
Измаил почти до рассвета не смыкал глаз.
С утра пораньше Измаил улучил момент, когда Марлен ушла в душ, и бесшумно выскользнул из дома. До чего же было холодно. Отойдя на безопасное расстояние, он начал искать телефонную будку. Найти ее оказалось сложнее, чем ему представлялось: казалось, их снесли все без остатка. Измаил достал из кармана мелочь, не имея понятия, сколько понадобится монет. Ему уже много лет не доводилось звонить из телефона-автомата. Закрыв дверь стеклянной клетки, он огляделся по сторонам: прохожие с интересом наблюдали за подозрительным типом, который время от времени притворяется беспамятным и выглядит как привидение. По крайней мере, в будке было не так промозгло, как снаружи. Он пожал плечами и тут понял, что никто на него не смотрит: у страха глаза велики. Он опустил монетку в щель и набрал несколько цифр. Нет, положи трубку, возьми монетку. Успокойся и давай еще раз. Он достал из кармана бумажку и посмотрел на нее. Рука дрожала. Второй раунд. Монета опущена в щель, в трубке раздался гудок, набираем девять цифр. Где-то далеко – или совсем рядом – кто-то тут же ответил «алло». Голос был женский.
– Алло? – откликнулся Измаил, чтобы выиграть время, краем глаза наблюдая за равнодушными к нему прохожими.
– Да, я слушаю. Кто говорит? – осведомилась женщина неизвестно откуда.
– Да-да… – И после чересчур затянувшейся паузы: – Это я, Измаил.
– Как вы сказали? А? Кто ты такой, я не поняла?
Это была вовсе не Лео, взволнованная до крайности или вне себя от ярости. Это была хозяйка галантерейного магазина. Он помолчал несколько долгих секунд и повторил, это я, Измаил.
Молчание в трубке приняло еще более угрожающий характер, и Измаил переспросил:
– Вы меня слышите?
Женщина еще отчетливее задышала в трубку и хриплым голосом переспросила: Измаил, говоришь?
– Да. Можно Лео к телефону?
– Тебя тут уже все похоронили!..
– Меня?
Молчание. Оправдываться в том, что не умирал, Измаилу еще не приходилось. Он не знал, что сказать.
– И полиция тебя разыскивает.
– Как?
Все стихло. Из-за стенок аквариума доносился монотонный гул.
– Что им от меня нужно?
– Да уж не знаю. Но домой к тебе они наведывались, взломали дверь на глазах соседа со второго этажа и все перерыли.
– Господи, это какая-то ошибка…
– Мне нужно идти. Я не хочу вести все эти разговоры…
За стенками аквариума шли куда-то люди, а он внутри бесшумно открывал и закрывал рот, как рыбка с красными плавниками и светлым хвостом. Ничего у него больше не выходило, кроме замечательных пузырьков на потолке аквариума, пока он неимоверным усилием воли не выдавил из себя:
– Лео… Дайте мне только поговорить с Лео… Позовите ее к телефону, будьте так любезны…
– Не буду.
– Но почему?
– Потому что полиция считает тебя возможным соучастником убийства.
– Да это же чушь! – вскричал он.
Женщина засопела еще громче. И ничего не сказала. А когда аквариумная рыбка с красными плавниками попыталась настоять на своем, прошу вас, умоляю, позвольте мне поговорить с Лео, чтоб она знала, что я не умер… хозяйка галантереи отключилась.
Измаил осознал, что крепко сжимает онемевшую телефонную трубку. Он повесил ее на место и почувствовал, что его затягивает водоворот сомнений и он не понимает, куда движется. Ему даже пришло в голову, что, может быть, он и правда умер, а никто его об этом не предупредил.
– Никого я не убивал, – сообщил он проплывавшим мимо рыбкам.
Словно собираясь побить спортивный рекорд, он набрал в легкие воздуха и выскочил из аквариума: на воле было холоднее, чем в воде. И хотелось плакать… Он на минуту замешкался, пересчитывая оставшиеся монеты и складывая их в карман.
– Ну ты даешь, брат! – послышался гулкий голос откуда-то сзади. Измаил обернулся: видимо, кто-то хотел позвонить по телефону и… Нет, только не это: за ним стоял Смолосемянник.
Вытаращив глаза, тот завопил, эй, ты! А Измаил не знал, улыбаться ему или улепетывать куда глаза глядят.
– Ты что, не умер? – ошеломленно спросил Смолосемянник.