mea culpa[42]. И от всего сердца проклинаю сукина сына Томеу и все его вранье, на которое повелся. И проклинаю собственный идиотизм. При первой же возможности покаюсь и скажу, я, грешник, исповедуюсь тебе, Лео, что согрешил как последний дурак делом, которого вполне мог избежать, аминь. Посмотрим, простит ли она меня. А епитимьей станет ужас в сердце, поскольку, видишь, вон та женщина заметила, что я на нее гляжу, и перешла на противоположный край платформы. С этими мыслями Измаил шагал по переходу туда, где было шумно и полно пассажиров, только и ждущих удобного случая обвинить его и закричать погромче, обратите внимание на бородатого дядьку, убившего беззащитную старушку. А он ответит, это был не я, поверьте, это Томеу. Да-да, ответят они хором, поговори еще, разбойник. Что ж ты его не остановил, а? Ну, испугался Томеу. Ах ты, трус, злодей презренный. Мы приговариваем тебя к неотступной мысли о том, что всем известно: ты убийца. При каждом звонке в дверь будешь дрожать от ужаса. При виде любого туриста с картой, просящего помочь. Преступник… После трех или четырех пересадок он решил подняться по длинной лестнице туда, где его, убийцу, сможет увидеть всякий прохожий. Он знал, что на веки вечные приговорен бесшумно красться к дверям, осторожно, не дыша, заглядывать в глазок, чтобы рассмотреть зловещего почтальона, курьера из магазина на углу с рожей громилы, продавца энциклопедий или полицейского в штатском. И не знал, имеет ли смысл жить днем и ночью с болью в сердце; возможно, лучшей альтернативой было выброситься из окна во двор-колодец.
Каким же олухом нужно быть, чтобы послушаться незнакомца, говорящего, поехали со мной, препод! А он, болван, послушался и сел в машину, подумав, что где-то этого типа видел. Тут и начались все горести, которых никогда раньше не было и не должно было быть. А теперь, едва успев решить, что проще будет броситься под колеса первого попавшегося автомобиля, он увидел, что уже стоит возле галантереи «Изумруд». Он сделал несколько неуверенных шагов вперед, чтобы не останавливаться прямо перед магазином. Его объял какой-то ужас: что сказать Лео? Что он мудак и убийца и к тому же в бегах; что каких только дров не наломал; а ведь я тебе звонил, но ты бросила трубку, где ты была, мне нужно все тебе объяснить спокойно, и… да, я убил старушку, наломал дров и вот, держи, я принес тебе деньжат. Семимильными шагами он удалялся от галантереи «Изумруд» и возвращался снова, натыкаясь на прохожих, которые шагали медленно и хором говорили, нет тебе прощенья, душегуб!! Потом опять ушел, решив, что Лео пошлет его к чертовой матери. Трус ты несчастный. Либо ступай в галантерею «Изумруд», либо пусть уж тебя переедет вон то не в меру разогнавшееся такси. Измаил решил, что столкновение с машиной, летящей с такой скоростью, это все же слишком больно. Он глубоко вздохнул, чтобы немного успокоиться, и решил, что скажет ей, ты, Лео, не волнуйся, если она, конечно, волновалась, я тут принес тебе деньжат; клянусь тебе, Лео, все самое страшное уже позади. Наконец он взялся за ручку двери и вошел. Колокольчик в галантерее «Изумруд» все так же звонил «динь-дон, динь-динь», и это его растрогало… Я словно вернулся домой, я пришел домой, как я рад, Лео. Он несколько секунд простоял у дверей в ожидании Лео. На месте Лео, пригнувшись, стояла незнакомая девушка и рылась в ящиках. Добрый вечер, сказала она, чем я могу вам помочь, таким же тоном, как и Лео, но это была вовсе не Лео. И тут, бесшумно, как всегда, из-за занавески появилась хозяйка и тут же его узнала, несмотря на бороду, и пригласила, будьте любезны, пройдите ко мне. А продавщице сказала, а ты не спи. Так Измаил впервые в жизни вошел в таинственную комнатку за занавеской. Из оцепенения его вывел голос хозяйки:
– Где ты был? Я же тебе сказала: мы думали, что ты умер, и это не шутка. Что с тобой стряслось? Живой ты или мертвый? Чем ты занимаешься? И что все это значит?
Измаил тихо сел на стул. Хозяйка молча его разглядывала в ожидании ответа. Через некоторое время Измаил сказал, а где Лео.
– Расскажи мне, что произошло.
– Где Лео? Как у нее дела?
– К нам пришли из полиции и сказали, что ты, по-видимому, погиб, а она, бедняжка, как запричитает и давай повторять, не может быть, снова, только не это, не может быть, снова, только не это… Совсем с ума сошла.
Глотая слезы, рвавшиеся наружу, Измаил спросил, а где она сейчас?
– Ты меня понял, правда, когда я в прошлый раз сказала тебе, что не могу ничем тебе помочь?
– Где она?
– Этого я никому не могу сказать. – И с упреком: – А покойнику тем более.
– Мне нужно признаться ей в любви, сказать, что ничто нас никогда не разлучит, что я все ей расскажу и что люблю ее, как никогда не лю…
Тут он замолчал, увидев, что хозяйка что-то пишет на клочке бумаги. Одним движением и, показалось ему, украдкой она пододвинула бумагу к Измаилу.
– Не следовало бы мне этого делать.
– Благодарю вас; от всей души благодарю.
– Я для нее стараюсь, не для тебя; а ты, чуть что, пропал, и ищи ветра в поле.
– Где же она? – спросил он, взглянув на бумагу.
– Ее положили на осмотр в Вальвидрере[43]. Я тебе этого не говорила. Если тебя спросят, кто ты такой, ни в коем случае не называй своего имени. Скажи, что ты ее двоюродный брат или другой близкий родственник.
– Она в больнице?
– Нет. Это пансионат для реабилитации тех, у кого… Все связи пришлось в ход пустить.
– Спасибо.
– Не знаю, зачем я тебе об этом рассказываю.
– Спасибо.
– Наверное, потому, что она все время о тебе спрашивала.
– Правда?
– А ты мизинца ее не стоишь.
– Если она захочет, я расскажу ей, что со мной произошло.
– Ей обязательно расскажи. И мне расскажешь, если время будет.
– Вы видели ее?
– У нас был учет, и до самого воскресенья я не смогла ее навестить. Мне кажется, она меня не узнала. Или, возможно, узнала, но виду не подала. Жалко ее. Я думаю, при встрече с тобой… может быть, ей полегчает.
– Спасибо. Простите…
– Что такое?
– Я, правда, здесь гость недавний, но до сих пор не знаю, как вас зовут.
– Марлена.
– Серьезно? – он не смог скрыть удивление.
– А что случилось? Тебе это не по душе?
– Нет, что вы!.. Я совсем не против.
Она встала, и Измаил вслед за ней.
– Если они начнут упрямиться, не сдавайся. Скажи, что ты ее единственная родня.
– Хорошо.
– Что бы ни случилось, придешь и мне расскажешь.
– Спасибо, Марлена. Огромное вам спасибо. Не знаю, как вас благодарить.
Оба уже стояли на пороге; он попытался задать вопрос, но замялся. И в конце концов решился, какой сегодня день недели?
Она изумленно поглядела на него и после неловкого молчания спросила, и все-таки куда ты делся, что с тобой произошло, почему все решили, что ты умер, и…
– Слухи о моей смерти долго не продержатся.
– Тогда тебе придется о многом рассказать.
– Как раз за этим я иду к Лео. Я хочу обо всем ей рассказать.
– И зайти в полицию.
– Об этом мы еще поговорим.
– О чем тут говорить? Ты пропал без вести, угодил в аварию, тебя объявили мертвым… Тебе в чем-то стыдно признаться?
– Хорошо, обещаю об этом подумать. А сейчас мне пора в Вальвидреру.
– Передай ей от меня привет. Да, кстати: вторник. Сегодня вторник.
Он уже давным-давно не был в Вальвидрере, а на фуникулере в последний раз ездил туда лет двести назад. Согласно карте, висевшей на самом видном месте, пансионат был где-то справа. Внизу виднелся кусочек барселонского пейзажа. Из дальнего уголка памяти возникло напоминание о том, что надо бы подумать, как все рассказать в полиции. Все? Ну хотя бы что-нибудь. Нечто вроде «меня похитили, и мы попали в аварию».
– В какую аварию?
– В автомобильную.
– Расскажите, пожалуйста, поподробнее.
– Человек, который меня похитил…
– Значит, вас похитили.
– М-да.
– М-да или да?
– Взяли в заложники. Тот, кто меня похитил, был на взводе, орал как сумасшедший и не заметил, что – Томеу, тормози, идиот!
– Почему он должен был тормозить?
– Потому что слишком разогнался. Мы налетели на стадо кабанов, а больше я ничего не помню.
– Отлично, но, насколько мне известно, ваш похититель, некий Томеу, повел себя как законопослушный гражданин и умер на месте, не создавая проблем для органов охраны общественного порядка. А вы?
– Не помню.
– В каком смысле не помните?
– В прямом: наверное, я был без памяти.
– Но стадо кабанов вы не забыли, правда?
– И знаю, что мы на них наехали. Скорее всего. А больше ничего не помню.
– А чем объяснить, что по прибытии полиции и «скорой помощи» вы уже исчезли с места происшествия? Вы что, погулять пошли? Или кабаны позвали вас выпить рюмочку?
– Они все сдохли.
– Правда ваша. Но вы-то куда делись?
– Не помню… Ничего не помню…
– Совсем ничего?
– Совсем. Постойте: помню, что я кричал.
– А что вы кричали, помните?
– Спасите! Люди, ау? Тут что, никого нет? Где вы, придурки?
– А что было потом?
– Я ничего не помню. Это было так давно. Я многое забыл.
– Вы попали в аварию месяц назад. И до сих пор не появлялись. Странновато это все.
– Женщина…
– Где вы скрывались? И почему вы скрывались?
Сержант, или офицер, молча ждала ответа, а я не знал, куда глаза девать. Молчание становилось все более неловким. А пассажиры фуникулера спешили мимо. Они проходили сквозь сержанта, а ее это ничуть не смущало.
– У нас уйма времени, господин Кабан.
– Я ничего не помню… Все в голове мешается.
– Я освежу вам память: вы были знакомы с мадам Селин Юто?
– С какой мадам?
– Селин Юто. Она жила на вилле на проспекте Тибидабо. Вы с ней знакомы?
– Нет.
– И не помните, как вы ее убили?