.
Доктор Живаго уселся на стул и пристально посмотрел на пациента. В этой тишине от этого взгляда Пятьдесят Седьмому стало настолько неловко, что он прервал молчание и произнес первое, что пришло ему в голову:
– А может быть, я Касторп?[26]
Живаго внезапно вскочил, достал из кармана тетрадку и сказал, простите?
– Чего?
– Как вы себя назвали?
– Откуда я знаю. Касторп. У меня нога болит.
– Это нам уже известно. Вы должны запастись терпением. И поймите, что у вас все кости целы.
Живаго что-то записал в своей тетрадке и пододвинул стул к койке.
– Кто это такой?
– Вы о ком?
– О Каскорпе.
– Не так: о Касторпе.
– Кто это такой?
– Не знаю. Просто пришло в голову. Ганс.
– Это странное имя. Ганс, вы сказали?
– А я-то тут при чем!
– Кто такой Касторп? Ганс? Немец? Вы немец?
– Не знаю. Кажется, нет.
– А бредите по-немецки.
– Я немного говорю по-немецки. Совсем чуть-чуть.
Он был чрезвычайно растерян. До крайности. И сбит с толку. Как будто его заставляли плясать на канате. И чувствовал, что лишняя болтовня может ему только навредить.
– А как же Касторп?
– Я очень устал.
– Вы раньше жили в городе или в деревне?
– Не знаю. В деревне?
Молчание. А Пятьдесят Седьмой добавил:
– Почему вы сказали «раньше жили»?
– Я просто не так выразился. Я имел в виду «до того, как вас к нам привезли».
– Я устал. У меня болит…
– Да, мы знаем: вы должны потерпеть. Это не смертельно.
– А еще я утомился.
– Но вы же все это время не вставали с постели!
– Думать утомительно.
– Вы правы, но нужно постараться.
– Зачем?
– Чтобы связаться с вашей семьей.
– У меня есть семья?
– Мы не знаем. Вы женаты?
– Я?
Молчание. И Ганс Касторп подумал: мне бы хотелось жить и спать с Лео. Лео. Он уже тысячу лет о ней не вспоминал. Все вокруг по-прежнему было как в тумане.
Доктор Живаго, хорошенько поразмыслив, решил надавить на психику, помолчав подольше. Долгое-долгое время спустя он спросил:
– Сейчас, когда вы задумались, что встает у вас перед глазами?
– Ничего. Серая пелена.
– И больше ничего?
– Ну хорошо, еще у меня на уме одно мое давнее наваждение.
– Какое?
– Мотыльки.
– Какие еще мотыльки?
– Сумеречные бабочки.
– Вот так штука. А что в них интересного?
– Много что! Их так притягивает пламя, что они готовы сгореть дотла. Если, конечно, их не проглотит ящерка.
– Ну-ну… – несколько разочарованно протянул доктор Живаго.
– Это у меня и крутится в голове: ночные огни и мотыльки.
Живаго умолк, как будто пытаясь представить себе зажженный фонарь, окруженный сонмом мерзких насекомых.
– Вы знаете, сколько вам лет?
– Нет. Кажется, я никогда не считал.
– Возраст не вычисляется. Это известный факт.
– Я не могу столько думать, у меня уже голова разболелась.
– Это нормально. Вы получили сильную травму, и…
Пятьдесят Седьмой закрыл глаза, как будто пытаясь расслабиться и вырваться из цепких лап надоедливого доктора. Это надо же так надоесть человеку.
– Вы считаете меня надоедливым?
– Откуда вы знаете, о чем я думаю?
– Вы произнесли это вслух.
– Я всегда думаю вслух?
– Хорошо бы… Это бы значительно облегчило мою задачу определить, что именно с вами произошло: откуда вы ехали и куда.
– Когда я ехал оттуда и туда?
– Когда получили эту травму… Вы припомните, чтобы помочь нам вас вылечить. Откуда вы ехали.
Казалось, Пятьдесят Седьмой начинал припоминать. Во всяком случае, он внимательно вглядывался в пространство перед собой, отрешившись от ситуации, от разговора, от присутствия Живаго.
– Зовите меня Измаил.
– Как вы сказали?
– Не знаю. А что я сказал?
– Что ваше имя Измаил.
– Нет. Я сказал: зовите меня Измаил.
– Разве это не одно и то же?
Пятьдесят Седьмому, новоиспеченному Измаилу, дразнить этого чурбана показалось забавным.
– Это я-то чурбан?
– Опять я подумал вслух?
Прошли часы, долгие часы, и Пятьдесят Седьмой стал украдкой поглядывать на дверь, не зайдет ли кто с ним побеседовать. Наконец к нему заглянул Живаго и поприветствовал, с добрым утром, все в порядке? А Пятьдесят Седьмой ответил, скука смертная, сплошная потеря времени. Чего вы от меня хотите?
По-видимому, Живаго это заинтересовало: он открыл-таки дверь и вошел.
– Время теряем, а? – Он стал гораздо фамильярнее, как та женщина, его коллега, скорее всего желая, чтобы пациент к нему проникся.
– Мне скучно.
– Чем ты занимался до того, как попал в аварию?
– В какую аварию?
– Ну как же… Тебя привезли к нам, потому что ты сильно ударился головой…
– Ах да. И ногой, правда?
– Да. И рукой. Все под контролем.
– А кто-нибудь еще пострадал или только я один?
С заметной неловкостью Живаго ответил, откуда мне знать.
– А кто об этом знает хоть что-нибудь?
– Врач.
– Так пусть она зайдет, пусть… – Он умолк и растерянно посмотрел на собеседника: – А вы разве не врач?
– Нет. Я санитар.
– А.
Это его сбило с толку. Он долго не мог оправиться. Потом решил, что этот человек звания доктора Живаго недостоин. И с этого момента будет зваться просто Юрий.
– Я кое-что припоминаю.
– Что именно? – тут же оживился Юрий.
– Крики. Кто-то кричал: никто не идет, никто не приходит, нет? – Больной перешел на крик. – А? Никто не приходит! Ради всего святого!
Он остановился, тяжело дыша, с перекошенным лицом. Поглядел Юрию в глаза и сказал, а может, это я кричал. Не помню точно. Все как в тумане.
В это время бесшумно открылась дверь, вошла доктор и застыла на месте, чтобы не разрушить творящегося чародейства.
– А? – визжал он в бреду с искаженным лицом. – Пусть кто-нибудь придет!
Врач подошла поближе и взяла его за руку. Пациент начал понемногу успокаиваться.
– Измаил, – сказала она, когда решила, что больной наконец утихомирился. Он поглядел ей в глаза и только через несколько секунд ошеломленно спросил, почему вы зовете меня Измаилом, доктор?
Доктор Бовари[27] удивилась, но тут же овладела собой:
– Вы уже несколько часов твердите, что ваше имя Измаил.
– Я?
– Да. Кто это кричал, Измаил?
– Не знаю.
– Мужчина или женщина?
Больной притих. Неясно было, заснул он или задумался. И тут произнес, мужчина. Мужчина. И уверенно повторил, это был мужской голос. Голос мужчины. Да.
– Вы узнали этот голос?
– Может быть, это был я сам.
– Вы уверены?
– Нет. – И с некоторой опаской добавил: – Доктор Бовари. У меня…
– Как вы сказали?
– Доктор.
– Слушаю вас, Измаил.
– У меня есть родные? – спросил он, чтобы не молчать.
– Это мы и пытаемся выяснить.
– Может быть, они волнуются.
– О чем?
– О том, что если я… если… разве не так?
– Где вы живете? – Он молчал, и она продолжила: – Машину вели не вы.
– Машину?
– Да, машину. Вы помните, кто был за рулем?
– Нет. – Тут он заорал: – Пусть кто-нибудь придет!
– Вот именно. Кто-нибудь пришел?
– А мне откуда знать?
– Вы голосовали на трассе?
– Я? Не помню. Да. Голосовал. Меня тут же подобрали.
– Вы были знакомы с шофером? Откуда вы ехали? И куда?
Ему вспомнился бас Томеу и как он, Измаил, сказал ему, дубина, ты на красный проехал!
– Мы торопимся.
– Разве мы едем не в штаб-квартиру ассоциации полиглотов?
Измаил усталым взглядом окинул койку. Зачем им знать об этом? Пока больной не отдышался, прошли долгие минуты молчания. И Юрий, и доктор Бовари сидели тихо, не решаясь сдвинуться с места. И несмотря на присутствие врачей, страх снова объял его, словно никогда не покидал, и он услышал хриплый голос Томеу, говорившего, придется тебе мне помочь.
– Да кто ты такой?
– Мать твою; Томеу, а кто же еще! И пристегнись. – Тут он заорал: – Пристегнись, тебе сказали, мать твою за ногу, препод!
– Останови машину, дай мне сойти.
– Нет. Познакомлю тебя с главной полиглотшей и отвезу домой.
– Послушай… Мне работать надо. – И, повышая голос: – Сделай милость, останови машину.
– Мы на минуточку, клянусь. Брось меня мурыжить, препод! – Он проехал на желтый сигнал светофора, как будто внешнего мира не существовало вовсе.
– Да что ты задумал? Остановись немедленно!
– За пять тысяч, давай.
– Пять тысяч чего.
– Евро. Пять тысяч евро, если поможешь мне. У меня заболела переводчица, и…
– Ты вообще о чем?
Врач, как будто пытаясь включиться в разговор, сказала с укором:
– Почему вы меня назвали «доктор Бовари»?
Измаил с трудом переключился на другой план. Поморгал. Он был в больнице, а не в машине. Из его руки торчал катетер с капельницей.
– А? – настаивала врач.
– Что вы сказали?
– Я говорю, почему вы назвали меня «доктор Бовари».
Он помолчал. Да, это была врач.
– Разве это не ваше имя?
– Нет. Меня зовут доктор Риус.
– Ух. Какое сложное имя[28]. Вы просто красавица.
Врач промолчала.
– Настоящая красавица.
– Вот и хорошо. Прекрасно.
Юрий и Бовари переглянулись. Она знаком пригласила санитара выйти из палаты, и оба они молча отправились восвояси. Пятьдесят Седьмой остался в одиночестве, глядя в пустоту, не зная, что делать, и думая: в какую передрягу я угодил? И больше ни о чем ему размышлять не хотелось: было слишком страшно. А еще он подумал: какого рожна я, болван, решил играть с полицией в такие игры?
И Кабаненок подумал: ах, если бы не случилась беда и мама Лотта была здесь, со мной, как и полагается, я бы спросил у нее, мама, почему с дубов листья падают перед началом каждой зимы, а листья каменного дуба продолжают спокойно расти на ветках? А, мама? Почему? Но мама Лотта не могла услышать этот вопрос, столь типичный для Кабаненка.