– Вы хотите, чтобы я поделился воспоминаниями, а я…
– Оставьте воспоминания в покое. Что вы больше любите: футбол, домино, ходить в кино, заниматься спортом?
– Не знаю. Мне нравится думать.
– А сейчас вы о чем думаете?
– Разные глупости.
– Какие?
– О том, как бы мне с вами переспать.
– Расскажите мне, что стоит у вас в столовой.
– Мы на кухне обедаем.
– А. – От радости, что удалось узнать что-то новое, у нее даже голос задрожал. – Вы с женой?
– Да. Наверное. Не знаю.
– А как зовут вашу жену?
После минутного колебания он ответил, Хлоя.
– Какое красивое имя. Так зовут вашу жену?
– Свежая трава. Богиня урожая.
– Как вы сказали?
– Хлоя. Деметра[29].
– Но ваша жена…
– Нет, Хлоя – это вы, дражайшая Бовари. Или Медея, дочь Ээта[30].
– Вы помните все эти имена и забыли, где живете?
Молчание. Эх, не попасть бы теперь в капкан… Как будто есть тут о чем размышлять. Тысячу лет спустя он пробормотал, не знаю. Наверное.
– Просто вы постоянно про эту… мифологию, правда?
– У меня нога болит, – перебил Измаил.
– Дня через два вам полегчает, когда воспаление спадет.
– Что-то мне не верится.
– Какая у вас квартира?
Пятьдесят Седьмой подумал, прежде чем ответить.
– Нет… Ничего.
– Что «нет»?
– Нет, просто у меня стоит перед глазами…
Наступила торжественная тишина. Даже капельница замерла в ожидании и перестала капать.
– Продолжайте, Измаил.
– Гостиная, заставленная старой мебелью, антикварной. И картины на стенах.
– В вашем доме?
– Не знаю. Не думаю. И пожилая дама.
– Какая?
– Красивая, как вы.
Вид у Пятьдесят Седьмого был ошарашенный, как будто он находился в этой комнате с красивой дамой.
Мадам Бовари решила попытать счастья:
– А что говорит эта женщина?
Осторожно. Им что-то известно. Они из полиции. Что ищут, непонятно, но что-то им известно. Плевать им с высокого дерева на мое здоровье. Эх, лучше было бы о даме и не упоминать.
– Не знаю. Она уже исчезла.
– А что она говорила?
– У этих кадров не было музыкального сопровождения.
– Вы любите кинематограф, Измаил?
Будь бдителен. Молчи. Эмма Бовари не стала его тревожить. Не слышно было ни шагов медсестер по коридору, ни раздражающего урчания канализационных труб, смолкавшего, только когда над больницей спускалась ночь. Он поискал глазами окно: оно находилось высоко под потолком, так что, если за ним и был какой-то пейзаж, увидеть его нельзя. Узкое-узкое окошко, словно для того, чтобы у пациентов в голове не рождались опасные мысли.
– Скажите, доктор, а что это за больница?
– О чем вы думали, о кино?
– Ни о чем.
– Назовите мне какой-нибудь фильм, который вы смотрели.
– Доктор, я устал.
– Не слышала об этом фильме. Не знаю его.
– Это не фильм. Это я сам вам говорю, что устал.
Эмма Бовари пододвинула стул поближе и стала мерить ему давление.
– Доктор…
– Простите; сейчас необходимо помолчать.
Врач смотрела на пульсацию его кровеносных сосудов и слушала сердцебиение. И, закончив, убрала тонометр.
– Все в порядке?
– Давайте продолжим разговор.
– Почему врачи никогда не говорят пациентам о течении их болезни? – спросил он, чтобы хоть как-то умерить тревогу.
– Потому что дело больных – поправляться, ни о чем не беспокоясь.
– Значит, что-то со мной не так.
– Все в норме. Только пульс зашкаливает. Довольны?
Это от запаха духов, подумал он.
Но дело было не в духах. Дело было в том, что эти два медика слишком хорошо умели заставить человека разговориться. Как полицейские. Он покрылся холодным потом.
– Доктор Бовари.
– Слушаю вас, Измаил.
– Вы не могли бы наконец рассказать мне, как меня спасли, где меня обнаружили, с кем я там был и все такое прочее?
– Зачем вам это нужно?
– Это помогло бы мне кое-что восстановить в памяти… Без всякого сомнения.
– Знаете что, Пятьдесят Седьмой? Я вовсе не уверена, что вы ничего не помните. Что вы скрываете от нас? И зачем?
Молчание. Оно тянулось так долго, что Бовари внезапно вскочила. Как будто ее оскорбило это молчание. Она поглядела на Измаила, ни слова не говоря. Он не знал, что сделать, чтобы Эмма не уходила.
– Я хочу в туалет, – сказал он.
– Сейчас позову санитара, чтобы вам помогли, – ответила врач.
И исчезла с обеспокоенным видом.
От недомолвок доктора Бовари ему становилось жутко. А может быть, она так странно выражалась, чтобы он не догадался о том, как опасно болен. Бьюсь об заклад, мне должны отрезать ногу. Не знаю, что хуже. Что страшнее: ампутация или тюрьма? Они обложили меня со всех сторон.
– Ну что, сеньор Эйнштейн? – осведомился Юрий, заглядывая в палату.
– Эйнштейн?
– Ага. Знаете, кто он такой?
– Ученый.
– Бинго!
– Но я-то не ученый.
– А кто вас разберет.
– Я знаю только то, что ничего не знаю.
– Да ладно, шучу! – сказал Юрий, помогая ему встать с койки и дойти вместе с капельницей до крошечной ванной.
– Как здесь вокруг тихо.
– Мы же в больнице. Вы что, хотите, чтобы все на ушах ходили?
– Я сам не знаю, чего хочу.
– Еще какие будут жалобы?
– Это была не жалоба. Просто замечаю, что не продвигаюсь вперед.
Живаго закрыл дверь в туалет, оставшись ждать снаружи. И сказал погромче:
– Мы решили, что будем вас звать Измаилом. – Он помолчал. – Может быть, это и есть ваше настоящее имя. Вы согласны?
– Все лучше, чем зваться Пятьдесят Седьмым.
А больше он ничего не сказал, потому что поход от койки до уборной его совершенно обессилил. Меня накачали лекарствами. Это точно. Вот я и чувствую себя незнамо как…
– Вы меня обманываете.
– Я? – удивленно спросила врач. – Зачем мне это нужно?
– Любого человека опознать проще простого: по фотографиям, по отпечаткам пальцев, по номеру телефона, по записям в ежедневнике…
– Это утверждение или вопрос?
– Вопрос.
– Нам это не удалось. Мобильного телефона при вас не было. – Она на мгновение замялась. – Вы же знаете, что это такое?
– Знаю. Телефон, который носишь с собой.
– Вы знаете свой номер телефона?
Он с горечью усмехнулся. Потом раскрыл рот.
– О чем вы думаете, Измаил?
– Ни о чем.
– Вы помните свой номер телефона?
– Нет у меня мобильника. Терпеть их не могу.
Оба умолкли. Молчание нарушил Измаил:
– Как я здесь оказался?
– Вас привезли на «скорой». Вы уже тысячу раз об этом спрашивали.
– А что со мной случилось? В какую аварию я попал?
– Вы же понимаете, что эти сведения я предоставить вам пока не могу. А половины мы и сами не знаем. Этим занимается полиция.
– Но что происходит? Я что, шпион? А вы полицейские… Так?
– Не говорите глупостей.
В последующие часы произошло много интересного: госпожа Бовари наконец решилась спросить у него что-то определенное, имена и явки, как на допросе в полиции. А он ничего не отвечал, потому что его пугала ее одержимость цифрами.
– Что это за цифры?
– Тебе не… Вам не… Никто вам ничего не говорил про…
– Я об аварии вообще ничего не помню. Я много раз вам об этом говорил, понимаете?
– Это было до аварии. Сосредоточьтесь. Все это было перед тем, как произошла авария. Вам знакомо имя Томеу? Как вы оказались в этой машине? И что они искали?
Молчание. С полуоткрытым ртом Измаил глядел на рыдающую старую даму, как будто она была прямо здесь, у него в кровати. Теперь ему и вправду становилось страшно. И горько.
По прошествии двух томительно долгих часов он все еще лежал с красными глазами, пытаясь вспомнить, откуда ему известно имя Томеу, но не мог объяснить, что случилось, почему произошла эта чертова авария, как он оказался у Томеу в машине, и пришел к выводу, что сегодня вечером Юрий забыл накачать его успокоительным. Ему предстояла бессонная ночь.
Фыркнув от нетерпения, злясь на провалы в памяти, которые не давали ему вспомнить конкретные подробности и настолько затрудняли ответы, что те казались подозрительными, пациент приподнялся на койке. И впервые не почувствовал жуткой тошноты. Наверное, ее вызывало успокоительное. Он решился встать на пол. Где же тапки? Больной нажал кнопку, чтобы вызвать Юрия или другого дежурного санитара, но ошибся, потому что внезапно зажегся свет у изголовья. Даже это у него не получилось сделать. И тут он решил, что так даже лучше. Пациент понемногу доковылял до туалета, волоча за собой тележку с капельницей, и обильно помочился. Гулять самостоятельно было приятно. Он посмотрел в усеянное пятнами зеркало, которое давно пора было отправить на заслуженный отдых. И пристально вгляделся себе в глаза. Ему было страшно, потому что человек, не умеющий внятно объяснить, что с ним произошло, всегда под подозрением. А то, что он смутно помнил, он не мог рассказать никому. Про этого кретина Томеу и пожилую даму. С тех пор как он пришел в себя в больнице, он боялся сделать ложный шаг. Боль приводила его в ужас. Но еще больше он страшился того, что толком не знал, о чем можно говорить и о чем следует молчать. И пристально вглядывался в глаза человека в зеркале.
Больной вышел из туалета, волоча за собой тележку с капельницей.
Оказавшись возле двери, он приоткрыл ее, чтобы посмотреть, далеко ли медсестры и что там вообще. Впервые за неизвестно сколько дней он вышел из палаты.
Снаружи, в коридоре, было темно. Горели только малюсенькие огоньки сигнализации, расположенные на слишком большом расстоянии друг от друга. Измаил взял с собой мешок с физраствором и оставил штатив на колесиках посреди коридора. Прошел по коридору несколько шагов, стараясь не шуметь, потому что совершенно не готов был к тому, чтобы его ругал обслуживающий персонал. Палат в той части больницы было не много, и все они находились по одну сторону коридора. Он дошел до двухстворчатой двери. Толкнул створку и поглядел, что там, за дверями. Все было тоже в полутьме. Измаил долго простоял на месте. Неподвижно, глотая слюну и пытаясь понять, чтó перед ним такое. Его знобило, частью от холода, частью от страха. Было неясно, что происходит, и становилось еще страшнее. Он был в панике, потому что именно в этот момент совсем перестал понимать, где он и что с ним. Теперь он знал, что его держат не в больнице, а на каком-то складе. Кто же такие Бовари и Юрий? Чего они хотели? Что они намеревались вытянуть из него всеми своими вопросами? Кто такой Томеу? Как ты оказался у него в машине? Куда вы ехали? Что за игру затеяли все эти полицейские, переодетые врачами? Что им мешало арестовать его и прекратить маскарад?