Она видела, как он остановился на пороге и оглянулся на вращавшееся изображение Терры и Солнечной системы. На долю секунды она заметила свет в глубине его глаз, он кивнул и вышел через двери, ведущие в остальную часть Дворца. Она смотрела, размышляя, куда он идёт, а затем двери закрылись, и он скрылся из вида.
Четыре часа до полуночи
“Будущее мертво, Рогал Дорн. Оно — лишь прах, летящий по ветру”.
Он слышал, как говорил призрак из памяти, пока он шёл. Двое хускарлов-телохранителей неотступно сопровождали его, один впереди, другой – сзади. Звуки их бронированных ботинок холодным эхом отзывались в камне. Над ними гудели прикреплённые к потолку связки кабелей. Он шёл дальше мимо помещений, где люди склонились над экранами датчиков и слушали шипение сигналов, просеивая воздух Терры.
“Когда всё это закончится, мы их восстановим…”
По тёмным ночным залам, мимо проспектов колонн, заполненных светом свечей, под знамёнами, свисавшими, как содранная с теней кожа. Даже став крепостью, Дворец никогда не спал, не спал он и сейчас. Он просто скользнул в ночное время и стал неподвижным, также как стрелки хроно замерли на последней минуте, прежде чем пробить час.
“Он видел приход Ереси. Вы боитесь правды. И сожалеете, что не прислушались к нему…”
Вперёд, шаг за шагом, его глаза видели всё, его уши слышали тишину каменных лёгких Дворца, Преторианец направлялся в полночь.
На расстоянии в тысячу миль, в искусственных казармах-пещерах Гандхара Меса, Сеплин Ду пробиралась между группами людей. Автоган непрерывно бил её по спине, но она продолжала крепко сжимать миску супа. Кто-то крикнул ей в след, когда она наступила на спящего. Она произнесла извинения, но продолжала смотреть прямо перед собой. Вокруг раскинулось бесконечное море людей, собиравшихся вокруг костров, где готовилась пища. Некоторые спали, другие ели, совсем немногие смеялись, звук эхом отзывался от каменных стен. Одни были старыми, другие – слишком молодыми. Братья и сёстры сидели рядом, шёпотом что-то вспоминая и успокаивая друг друга. Сеплин прошла мимо женщины с множеством бандитских татуировок на руках, которая собирала и разбирала старый лазган.
Сеплин уже видела место, куда направлялась, прямо под каменным столбом, поверхность которого блестела в мерцании химического огня, горящего в бочке на полу. Возле огня лежал человек, укутавшийся в рваное одеяло.
– Я принесла немного супа, – сказала она, присев и протянув миску. – Думаю, ещё тёплый.
Отец поднял голову, моргнул, смотря куда-то вдаль, затем увидел её и попытался сесть. Он поморщился и едва сумел сдержать болезненный вздох.
– Ты… – начала она, поставив суп на пол и потянувшись к нему.
– Я в порядке! – резко ответил он. Затем вздохнул и улыбнулся. Она не стала обращать внимания на новую вспышку боли в его глазах. Он взял миску, подул на суп и сделал глоток.
– Есть новости? – спросил он.
Она покачала головой:
– Ничего, – ответила она, и не стала добавлять, что в очередях в палатки за едой не появилось никаких новых слухов. Это беспокоило её, хотя она и не понимала почему.
– В любом случае скоро всё закончится, – сказал отец, отхлебнув суп. – Вот увидишь. Ничего не произойдёт. Ты увидишь, что это было всего лишь ради того, чтобы очистить уровни кварталов и обобрать нас до нитки.
Сеплин нахмурилась:
– Здесь слишком много людей для того, чтобы просто отобрать вещи у людей из кварталов.
– Всегда есть те, кто хочет что-то отобрать у других.
– Осторожнее, – сказала она, когда миска покачнулась у его губ, и посмотрела на морщинистое лицо отца. Серо-чёрная униформа висела на исхудавшем теле. Волосы спадали длинными тёмно-серыми прядями. В свете химического пламени кожа напоминала липкий мрамор. Ему вовсе не следовало покидать квартал. Ему вовсе не следовало получать униформу, не говоря уже об оружии. Но рекрутёры собрали население квартала, пересчитали и пропустили через стометровые полевые лагеря. Если вы могли ходить – они забирали вас, а отец мог ходить. Едва.
– Нам повезёт, если они не сравняют район, чтобы построить какую-нибудь новую погрузочную башню, – произнёс он, потягивая суп. – Но они не станут держать нас здесь долго – это слишком дорого. Вот увидишь, к концу года всё закончится.
Сеплин поджала губы и нахмурилась ещё сильнее.
– Они раздали боеприпасы… – тихо сказала она, думая о сорока патронах для автогана в карманах и подсумках. Они объявили через вокс-ретрансляторы о проверках и о том, что любой, у кого не окажется боеприпасов, будет расстрелян. И без всяких проверок среди призывников уже произошло несколько перестрелок. И всё же Сеплин лишний раз проверила, что она и отец держали снаряжение и оружие близко. Она умела стрелять только благодаря тому, что он однажды показал ей. Это случилось, когда сестра вернулась домой после охраны каравана. Вот почему Сеплин даже не пыталась уклониться от мобилизации. В отличие от большинства ополченцев она, по крайней мере, умела стрелять.
Отец облизал губы и сделал новый глоток супа.
– Вот увидишь, к концу года всё закончится… – пробормотал он. Вдали кто-то засмеялся. Он повернул голову и посмотрел в ту сторону.
– Осторожнее, – сказала она, и удержала миску супа, дрогнувшую в его руке.
Три часа до полуночи
Архам ждал во мраке оазиса Квоканг. Он облокотился на балюстраду. Внизу раскинулся большой пруд. Поверхность слегка рябила под лучами серебристого лунного света, который падал сквозь отверстие в большом куполе. Над ним из турбинных шлюзов стекали тонкие ручейки воды. Всего несколько недель назад он не смог бы увидеть пруд из-за брызг огромного водопада. Грохот падающей воды заполнил бы уши. Теперь же плеск утекавшей воды сменился просто журчанием.
– Знаешь, что это значит? – спросила Андромеда-17. Генетическая ведьма Луны сидела рядом на балюстраде, свесив ноги над водой. Он посмотрел на неё. Она пожала плечами, и её хромированные косички покачнулись. – Я имею в виду, зачем он позвал тебя именно сейчас?
– Не могу сказать точно, – ответил он.
– Но ты знаешь. Некоторые вещи не обязательно слышать. Ты можешь чувствовать их. Сегодня вечером нет человека отсюда и до заката, который не знает. Во всех укромных уголках люди чувствуют, как сгущается тишина. В этом все люди похожи – в глубине души мы остались животными, которые сжимаются от страха, услышав в лесу волчий вой… – Она посмотрела на лучи лунного света, и он заметил в её глазах взгляд, который никогда не видел прежде. – Ты и сам знаешь, что мы привыкли так делать, когда являлись балансирующей на грани выживания расой – мы продолжали тихо идти и надеяться, что едва услышанное нами рычание было всего лишь ветром в деревьях, а тени под луной – всего лишь тенями… Мы несём эту память, все мы. Наша кровь помнит…
Он промолчал, и звук тихо журчащей воды заполнил тишину. Наконец она посмотрела на него. Затем холодно рассмеялась и снова пожала плечами:
– Не самая утешительная мысль, признаю.
Он покачал головой, но не ответил. Она нахмурилась и внимательно посмотрела на него:
– Ты думаешь…
– Мы не готовы, – тихо прорычал он.
– Вы никогда и не будете готовы, – сказала она. – Ни один из вас, ни Дорн, ни ты, ни все орудия Терры. Вы никогда не будете готовы.
– Если бы у нас было больше времени…
– Для подготовки к этому время не требуется. – Она взяла маленький камушек и бросила через край. Затем наклонилась вперёд, чтобы посмотреть на всплеск. – Дело в душе, и именно поэтому вы не готовы.
Он почувствовал напряжение. Андромеда рассмеялась над его беспокойством.
– Селенары, мои сородичи, верят, что душа находится не вне нас, а в нашей крови, в памяти наших генов. Они сказали бы, что человечество просто не может быть готовым к этому. То, что происходит и что должно произойти, оставит шрам в крови. Оно изменит душу человечества и всех его потомков. Через десять тысяч лет оно станет памятью, которая поёт в душе каждого. Если это время повторится, то мы будем готовы снова встретить его.
– Если мы сейчас проиграем, то это будущее никогда не наступит.
– Ты сомневаешься, что вы выживете? А я думала, что это я – с моими манерами генетической ведьмы и странными взглядами – должна быть пессимистом.
– Поражение всегда возможно, даже если ты никогда не поддашься ему.
Андромеда посмотрела на него со странным выражением, которое он не мог понять. Она перекатывала ещё один камушек в руках.
– Ты не подвёл его, – сказала она. – И он не потерпел неудачу даже в конце. Ты носишь его имя, но не должен нести его бремя. Я не сказала, что вы проиграете. Я сказала, что вы никогда не будете готовы. Это разные вещи.
Архам промолчал, но немного переместился. Свисавший с его плеч чёрный плащ неожиданно показался столь же чужим, как и имя, которое всё ещё словно не принадлежало ему.
Он выдохнул, собираясь ответить.
Система оповещения в горжете доспехов зашипела и прошептала несколько последовательностей закодированных щелчков. Архам повернулся и надел шлем.
– Он идёт, – произнёс он. Андромеда бросила камень через край, но не стала провожать его взглядом. Она подвинулась к Архаму.
Первым из темноты появился державший наготове болтер брат-хускарл Архама. Идентификационные сигналы защёлкали между двумя Имперскими Кулаками, пока он приближался. Осторожность, даже среди братьев, стала тем уроком, который они хорошо выучили за прошедшие годы.
“Наша кровь запомнит и это недоверие?” – подумал он.
Рогал Дорн показался в поле зрения, полированное золото его доспехов казалось серебром в лунном свете. Архам быстро склонил голову. Хускарлы никогда не преклоняли колени в присутствии своего повелителя, они являлись его преторианцами и военными товарищами, и долг их служения был достаточной демонстрацией уважения. Это было ещё одним изменением, к которому Архам до сих пор не мог привыкнуть.