— Вдвоем… что? — У Лизы даже дыхание перехватило.
— … воркуют. Уж не знаю, что в тот раз было, только выглядели оба так, словно я их на горячем застукала. Такое впечатление, что только-только успели друг от друга отскочить. Ну, я сделала вид, что ничего не поняла. Вот, говорю, так и так, пошла в магазин без денег, товар уже посчитали и чек пробили, надо заплатить. Вернулись мы домой вместе.
— Как же ты с ним после такого разговаривала?
— Уж не помню, разговаривали ли мы и о чем говорили, только на душе было — не спрашивай как. На другой день ушел он рано-рано, раньше обычного, а я по дому хожу, тебя в детский сад собираю, а собрать не могу, все из рук валится, мысли врассыпную. Картины всякие представляю, как они там вдвоем, в его кабинете… голова кругом, душа закипает. А потом говорю себе, стоп. Говорю себе: сядь. Сядь и подумай. Подумай хорошенько, прежде чем крик поднимать. Ну, пойду я, оттаскаю ее за волосы, а она меня, соседям на потеху. Что хорошего из этого выйдет? Да ничего. Или выгоню я его, скажу: катись к подружке своей. И ее муж то же самое скажет — уходи. И станут они жить вместе, но мы-то, мы-то останемся одни — ты и я. Как тебе объяснить, почему твой папка ушел к другой тетке и к ее детям? Ты папу маленькая очень любила. Да и там ведь дети. Они тоже без родного отца останутся. А муж у нее человек порядочный, достойный, ему каково будет вдруг остаться сразу и без жены и без детей?
— И ты отцу ничего не сказала? — не поверила Лиза.
— Не сказала. Трудно было, но ничего не сказала. Чем больше думала, тем лучше понимала, что нельзя этой… ей такой подарок делать. Нас с ним куда большее связывало, чем их. У них — одно воображение распаленное, а у нас ты, и годы вместе прожитые. Это тебе не две-три встречи в кабинете на диванчике…
— А если бы он сам ушел?
— Вот тогда не держала бы. Только не ушел же. Тоже понимал, что есть черта, которую лучше не переступать.
— И ты никогда, никогда ему об этом не напоминала? — все допытывалась Лиза.
— Зачем? Дело прошлое. Почти каждая женщина с такими вещами сталкивается. У кого терпения и понимания нет, тот ломает все, уходит. Только ведь второй раз труднее все начинать. Да и будет ли он, этот второй раз, еще вопрос. Кому нужна женщина с детьми, когда вокруг молоденьких и незамужних переизбыток?
— Где вы там ходите? — крикнул с крыльца отец.
Лиза вздрогнула от неожиданности.
— В самом деле, — спохватилась мама. — Загулялись мы что-то. Темно уже, давай скорее домой, ужинать пора.
Так вот, почему мама сделал тот аборт, после которого уже не могла иметь детей, дошло вдруг до Лизы, когда она после ужина стелила постель, продолжая размышлять над приоткрывшимися вдруг семейными тайнами. Кто бы мог подумать, что ее отец, такой спокойный, сдержанный, со стороны примерный семьянин, был способен на такие подвиги!
Сквозь утренний, хлипкий сон Лиза слышала, как гремел во дворе садовый инвентарь — похоже, что уже пришли копать саженцы рабочие. Конец ноября. Отец еще вчера готовился к приезду каких-то клиентов, оптом покупающих посадочный материал. Лиза приоткрыла один глаз и взглянула на часы. Половина восьмого — пора вставать. Для нее тоже есть работа, мама попросила надеть на саженцы бирки. Зевая, оделась, привела себя в порядок и выглянула в окно. Воскресное утро радовало солнышком. И ветер утих. Похоже, сегодня будет хорошая погода. Во дворе уже кипела работа — раскладывали деревца, выставляли образцы яблок, груш, айвы. Выпив чаю, Лиза тоже подключилась со своими бирками. Тут, главное, не напутать, иначе шуму не оберешься. Однажды она на яблоню нацепила бирку вишни — названия похожи были, «Радость» тут и «Радость» там, вот и перепутала. Возмущенный покупатель вернулся через пару дней. Сам он ничего в саженцах не смыслил, но его жена при посадке углядела — не тот саженец, умела, видимо, отличать вишню от яблони. Досталось тогда Лизе на орехи.
Покупатели подъехали к девяти. Когда с ними разобрались, Лизу отправили в подвал сортировать и заворачивать в бумагу яблоки — для лучшей сохранности. Что-то пойдет на продажу, что-то сами съедят. Лиза любит кисло-сладкие. Бумажный ранет, например. Старый сорт. Ранет Симиренко тоже ничего. Но «бумажный» все-таки вкуснее. И на вид он приятнее. Лиза подняла яблоко — вон, какое красивое, прямо светится.
Хорошо дома. Спокойно.
А что, если бросить бы все, город, учебу, да и вернуться сюда насовсем?
Ну закончит она университет, что это ей даст? Уж точно, что не денег. Деньги приносят вот эти овощи-фрукты, теплица, огород. Здесь она нужна. Работы много. Отец еще и саженцами решил заниматься. Друг-агроном посоветовал, сказал, прибыльное дело. Но вначале, как и в любом деле, приходится вкладывать и вкалывать, прежде, чем начнешь что-то получать. Есть и риск, что не получишь того, на что надеешься. Но отец все же рискнул, арендовал земли на берегу речушки, заложил небольшой питомник. Теперь все они ждали, когда саженцы подрастут, чтобы можно было продавать их в больших количествах. Тогда все затраты сразу окупятся, твердил отец. Конечно, это нелегкий труд, но это — свое, и видишь, что не зря работаешь. Родители действительно напрягаются, а она? Нет, она тоже должна быть здесь, должна им помогать.
Вечером, когда сидели на кухне, ужинали, Лиза вдруг вспомнила слова Елизаветы Николаевны.
— Пап, а ты не боишься все потерять? Не боишься, что снова волна накатит, да и смоет все твои труды?
— Какая волна? — не понял отец.
— Ну, что-нибудь вроде новой революции.
— Накатит — увернемся, — пошутил отец.
— Я серьезно спрашиваю.
— Если бы, да кабы, так во рту б росли грибы, — пожал плечами. — Чего попусту философствовать? Мне такие мысли и в голову не приходят. Не до того. Накатит или не накатит, а работать все равно нужно. Работа, кстати, — лучшее лекарство от глупых мыслей.
— Ага, — кивнула Лиза и набрала в грудь побольше воздуха. — Вот и я так думаю. И решила не возвращаться на факультет.
— С чего это вдруг? — нахмурился отец. — И чем думаешь заниматься?
— Вам буду помогать. Маме же нельзя делать никакой тяжелой работы. Я там сижу за столом день-деньской, можно сказать, бездельничаю, а она здесь последнее здоровье в саду и огороде оставляет. И потом, мне больше нравится в саду работать, чем детей учить…
— И думать позабудь! — сердито взглянула на нее мама.
— Да нельзя тебе все это таскать, копать, — попыталась убедить ее Лиза. — У тебя вены, радикулит.
— И ты хочешь тоже самое заполучить?
— Похоже, город уже так надоел, что здесь готова землю копать, — усмехнулся отец.
— Я сказала: нет! — сурово отрезала мама.
— Да что мне там делать? — вырвалось у Лизы.
Мать посмотрела на нее долгим взглядом. Дескать, неужели непонятно?
— Учиться, — произнесла, наконец.
О Лешке ни слова. И отец молчит. Значит, ничего не знает. Это хорошо. Лиза с благодарностью взглянула в сторону матери. Мама — крепкий орешек, несмотря на все ее недомогания и внешнюю хрупкость. И сама удар держит и другим помогает выстоять.
5
О том, что Лиза с Лешкой рассорились, Лариса узнала от Машкиной. А Машкиной сказала Петрова. Обе они сочувствовали Лизе. И Лариса сочувствовала. И Боцманова, не говоря уж о Василисе. В понедельник утром, расположившись в перерыве группой у окна, они обменивались последними новостями.
— Нет, какие, все-таки, мужики сволочи! — вздохнула Боцманова. — Лично у меня ни к одному из них нет никакого доверия. Чуть замаячит на горизонте другая, поманит пальцем, они тут же хвост трубой и бегом за новой юбкой. От Лешки, честно говоря, я такого не ожидала.
И никто из них не ожидал.
— Но Минкова какова, а? — не успокаивалась Боцманова. — Это же самая настоящая подлость, вот как это называется! Залезть в палатку к парню, который встречается с твоей подругой…
— С однокурсницей, — поправила ее Василиса.
В самом деле, Лизу и Веронику трудно было назвать подругами.
— Ну с однокурсницей…
— Вообще-то я ничего такого в походе не заметила, — справедливости ради вынуждена была сказать Машкина.
В том походе она делила палатку с Вероникой. И лично застегивала палатку изнутри, когда спать ложились. Но Света также вынуждена была признать, что спит она крепко, а ночь длинная. И еще припомнила вдруг, что Вероника помогала Лешке тащить из лесу дрова. А еще сидела рядом с ним во время ужина.
— Ну, и какие еще нужны доказательства? — торжествующе поинтересовалась Боцманова.
Конечно, неизвестно, что там, в этом походе на самом деле было, и кто виноват. Может быть, Лешка сам к ней первый подвалил, но, как бы там ни было, Лариса решила, что с Вероникой нужно поговорить. После дня рождения Сабаниной, ее отношение к Минковой непостижимым образом изменилось. Вроде бы и причины никакой, но — изменилось. Раньше они, случалось, гуляли после занятий вместе по магазинам, книгами обменивались — у них были схожие вкусы и в одежде и в чтении, — но теперь Лариса испытывала к Веронике острую неприязнь. Надо ставить выскочек, мнящих себя королевами красоты, на место.
— Согласна, — сказала Боцманова. — Ты и поговори. Ты у нас дипломат, тебе и карты в руки.
Может быть, Лариса не проявила бы такого горячего сочувствия к Лизе, если бы сама недавно не испытала похожего предательства. Да, она поговорит с Минковой. Обязательно. Спросит, зачем ей понадобился Лешка, когда вокруг полно других, у которых нет своих девушек?
Но говорить было не с кем, Вероника в универе все еще не появлялась. И к концу недели Ларисина неприязнь к ней постепенно угасла.
Сидеть дома в субботу не хотелось. Отец, как всегда на работе. Наташка с мамой собирались в бассейн. Если она останется дома одна, то полдня проведет в интернете. У нее уже наркотическая зависимость от этого интернета, надо передохнуть. Отдохнуть от этих писем, бесконечного перебирания вариантов… да, надо сделать передышку. На книжный рынок, что ли, сходить? Давно собиралась посмотреть книги по практической психологии. Лариса позвонила Сабаниной, пригласила Инну прогуляться.