авно взрослая.
Ладно, проехали. Сессия на носу. Заниматься надо.
Но никак не занималось, никак не могла она заставить себя работать. Спала до обеда. До прихода матери не выключала телевизор, хотя и не вникала в суть передач и фильмов. Просто его бубнение создавало хоть какую-то иллюзию жизни в доме. Смотрела в окно на деревья и кусты, которые трепал ледяной зимний ветер. Иногда взгляд ее перемещался на дом напротив. Странно, что они с Русланом до сих пор не встретились. Но лучше бы эта встреча уже произошла. Невозможно все время находиться в подвешенном состоянии. Может быть, ничего страшного бы и не случилось. Скорее всего, он все-таки принял к сведению то, что она ему сказала при разговоре по телефону. Вот ведь, вернулся, а не звонит. Не поджидает ее у подъезда и в университет не заявился… пока. Значит, она ему больше не нужна. Да, похоже, что так и есть, убеждала себя. Но спокойнее почему-то не становилось. В глубине души не верила она этому обманчивому затишью, и Руслану Штыреву не верила. Слишком хорошо его знала.
С Лёней нужно было тоже что-то решать, не будет же она вечно, годами тайно бегать к нему. Тем более, ремонт в пустующем крыле больницы закончился. Не поднимали настроения и воспоминания о конкурсе и эта скрытая враждебность со стороны девчонок в группе. Еще Лешка тогда на консультации подошел и, глядя в сторону, поинтересовался, не потеряла ли она чего-нибудь в том походе? Может быть, и потеряла, фыркнула Вероника, откуда ей знать? Она уже и самого похода не помнит. Он протянул ей заколку. Ее сваровски нашлась! Вероника очень обрадовалась. Где ты ее взял? откуда? От верблюда, сказал сердито Лешка и отошел в сторону. Похоже, вся группа на нее обозлилась непонятно за что. Ну и хрен с вами! Вероника тоже умеет сердиться. Только неприятно все это, как ни делай вид, что тебе пополам.
После той консультации, на которой с ней никто не желал разговаривать, несколько дней подряд, нечесаная, неумытая бродила она с утра до вечера по квартире в ночной рубашке и халате, то забывая о еде, то внезапно начиная поглощать все, что под руку попадало. Такое уже случалось и не раз — в те далекие дни, когда ее жизнью распоряжался Штырь.
Она и тогда не плакала, не жаловалась, просто впадала в какое-то запредельное состояние. Она вообще не умела жаловаться. Да и кому она могла рассказать о своих проблемах? Полине? Не поймет, у нее совсем другая жизнь. Лёне? Не тот случай. С мужчинами вообще дружбы не бывает. Мужчинам нужно лишь одно. Они думают только о том, как бы побыстрее уложить тебя в постель. Не интересуясь тем, хочет ли этого она. Нравится ли ей роль игрушки для их забав.
И что интересно, по словам Лёни, «бедные» мужчины совсем в этом не виноваты! Главный виновник их агрессивного желания — инстинкт размножения, вложенный в них природой.
Лёня очень популярно растолковал ей всю эту физиологию, обрисовал мужскую натуру и ее полную зависимость от коварного инстинкта. Без которого жизнь на земле давно бы замерла, подчеркнул он. То же самое и у животных. Лёня кота мартовского привел в пример. Кот и рад бы остаться спать в теплом доме, но проклятый инстинкт гонит его на холодную улицу в поисках подруги. Бои самцов за самок в животном мире, которые часто заканчиваются настоящим членовредительством, также происходят исключительно по его вине.
«Значит, это инстинкт размножения заставляет тупых недоумков насиловать женщин?» — спросила Вероника. «В какой-то степени, да, — подтвердил Лёня. — Также, как и неумных женщин — убивать мужей и соперниц на почве ревности. Но стремление утолить сексуальный голод ни в коей мере не извиняет подобных действий. Просто, если понимаешь, как устроен человек, это позволяет многое объяснить в его поведении». «Значит, никакой любви нет, один голый инстинкт заставляет нас с тобой встречаться», — сделала вывод Вероника. «Глупая, — нежно погладил ее по спине Лёня и прижал к себе. — Любовь это больше, чем инстинкт размножения. Любовь это когда сливается воедино то, что есть в человеке от Бога с тем, что есть в нем от зверя». «И что же в любви от Бога?» спросила Вероника. «Сейчас узнаешь», — прошептал Лёня.
Лёня многому ее научил. Научил чувствовать, получать удовольствие. Со Русланом ничего подобного она никогда не испытывала. Но, несмотря на ласковые слова, разве Лёня не использовал ее, также как и Штырь? Сам объяснил, зачем она ему нужна. Ей хотелось любви и защиты, а ей предлагали секс. И Лёня в том числе. Она самая настоящая жертва инстинкта размножения, вот что она такое. Она яркая, поэтому мужчины ее и преследуют. С другой стороны, разве было бы лучше, если бы они ее не замечали, как Василису, например? Нет, этого ей тоже не хотелось. Как и насилия, как и оскорблений… она их в своей не очень длинной жизни достаточно выслушала. От того же Штыря…
Вероника окончательно запуталась. Одно совершенно ясно, если бы было кому ее защитить, она бы никогда не попала бы в такую компанию. И опыт общения с противоположным полом не был бы таким горьким. Но ей не повезло. Ни нормальной семьи, ни нормального парня и жаловаться некому. Отца не было, а мать почти не интересовалась ее жизнью.
Я как тот заяц из сказки, думала угрюмо, нашлепывая на ломоть батона, смазанного маслом кружки докторской колбасы. Как тот заяц, который последним к раздаче пришел. Зайцу достался куцый хвост, а мне мать с куцыми материнскими чувствами, а может быть и совсем без них. Разве можно с ней делиться чем-то, что-то о себе рассказывать, когда она ничего не слышит, всегда занята лишь собой, любимой? Своей внешностью, своими делами, своею жизнью. Только делает вид, что озабочена проблемами других. Со своими клиентками так прямо психотерапевт какой-то. Часами задушевным голосом беседует с ними по телефону! Послушать ее — сама доброта. А на самом деле, она просто боится потерять клиентуру. Только поэтому и выслушивает их жалобы и дает советы. Попробуйте то, попробуйте это… Что нужно делать, чтобы сохранить молодость. Как будто что-то может ее сохранить! Видела Вероника этих теток, изредка приезжающих на крутых тачках к ним домой, никакие кремы и примочки большинству из них уже не помогут.
Так же как и самой матери, которая два раза в неделю принимает омолаживающие ванны с маслами и травами, через день накладывает на лицо маски, а по выходным полдня проводит перед зеркалом. Все равно, возраст виден. И главное, для кого все это, спрашивается?! Всю жизнь одна. Мужчины рядом с ней надолго не задерживаются. Эгоистка. Хотя были же, наверное, совсем неплохие среди тех, что попадались матери на пути. Дольше других продержался дядя Ваня, прожил с ними то ли два, то ли три года. Веселый был. Заботливый. Веронике нравился. Когда, случалось, он выходил из дому, а она играла с девчонками во дворе, обязательно кивала в его сторону и говорила безразличным голосом: вон, мой отец пошел. Наверное, от того, что у всех вокруг были отцы, ей тоже хотелось его иметь, пусть будет и ненастоящий, а все-таки папа. Дядя Ваня был рабочим, и внешность у него была самая обыкновенная, но с ним было легко. Он умел приготовить обед, помогал делать уроки, занимался с ней математикой, покупал игрушки. Но в один прекрасный день, вернувшись из школы, Вероника увидела, что его вещи стоят в коридоре. Два старых чемодана. Он улыбнулся ей виноватой улыбкой, развел руками, пробормотал что-то вроде — такие, вот, случаются дела, — и ушел. Мать крикнула вслед: «Скатертью дорога!» Вероника не посмела спросить у нее, что случилось, из-за чего они рассорились, слишком гневный был у той вид. В такие минуты к ней под руку лучше было не соваться. Через несколько лет, Вероника встретила дядю Ваню в гастрономе. Он стоял в очереди в кассу, держа за руку маленькую девочку, время от времени наклонялся к ней и что-то говорил. Увидев Веронику, слегка растерялся, и явно не хотел, чтобы она подходила. А она и не собиралась этого делать. Поздоровавшись кивком, прошла мимо. Потому что на тот момент он был уже совсем чужой человек со своей чужой жизнью. Рядом с дядей Ваней с озабоченным видом копалась в сумке полная женщина в балахонистом плаще с химической завивкой на голове. Наверняка, жена. Ее и симпатичной трудно было назвать, а вот же, с первого взгляда ясно было — здесь семья. То, чего у нее, Вероники, никогда не было.
Мать об отце никогда не рассказывала, «ошибкой юности» как-то назвала. Кто такой, сколько ему было лет, когда они познакомились, работал он, или может быть, тоже был студентом — ничего этого Вероника не знала. Расспрашивать мать было невозможно. Но выводы напрашивались сами собой. Если папаня Вероники был «ошибкой», то и она, вероятно, тоже была ошибкой, нежеланным ребенком. Иначе как объяснить, что все раннее детство, до школы, Вероника прожила в деревне у бабушки? Она помнила, как ждала мать по субботам и воскресеньям. Выходила на дорогу, и никто и никакими силами не мог ее оттуда увести. Стояла часами у забора и смотрела вдаль, ожидая, когда из-за поворота улицы появится такая родная, такая знакомая фигура. Мать была городской, необычной на фоне их скромной деревенской жизни. С ее появлением исчезала тоска и чувство заброшенности, которое знакомо было Веронике, наверное, с самого рождения. Но счастье ее длилось недолго — через день-два мать снова исчезала, оставив после себя приятный запах духов и пакет с конфетами на столе. Но когда пришло время идти в школу, она все-таки забрала Веронику к себе. Бабушка настояла. Вероника подслушала их разговор, ничего не поняла, но бабушкины слова о том, что «на всю жизнь несчастны те дети, что не знают матери, пусть хоть во дворцах живут».
Дворец — это было из сказки. И городская квартира матери показалась ей после бабушкиного старого дома сказочной. Вероника долго и с восхищеньем разглядывала спальню матери, которая просто поразила ее воображение — огромное зеркало, большая кровать, застеленная красивым покрывалом, маленький столик в углу, на котором перед зеркалом, удвояясь, множась в стекле, теснились красивые бутылочки и баночки. Впрочем, подходить к столику мать не разрешила.