иза обреченно вздохнула. Скорее всего, в библиотеку она сегодня не пойдет, придется остаться дома, вызвать врача и ждать его прихода.
Но, к ее удивлению, Елизаветы Николаевны в комнате не оказалось. Она была на кухне. Одетая в старое пальто, как ни в чем ни бывало, сидела на стуле у газовой плиты, на которой стояла кастрюлька с водой.
— Зачем вы встали? — всполошилась Лиза. — Вам надо лежать! Я вызову врача.
— Мне уж, деточка, никакой врач не в силах помочь, — едва заметно улыбнулась старуха. — Насколько мне известно, от старости и от смерти лекарства еще не изобрели.
И хотя она храбрилась, была еще очень слаба. Только поэтому и позволила Лизе приготовить ей кашу. Лиза отнесла в комнату кастрюльку и налив в большой термос горячей воды, поставила на столик. Как была, в пальто Елизавета Николаевна уселась на край кровати.
— Благодарю за завтрак. А теперь идите, идите, — махнула повелительно рукой.
В тот же день Лиза написала письмо в программу «Жди меня». У Елизаветы Николаевны были родственники. Пусть дальние, но были. Она сама рассказывала о них. Настало время их разыскать. Во что бы то ни стало. В самом деле, стольким помогает эта программа. Каким-то чудом людей разыскивают по всему миру. В Европе, в Америке, даже в Австралии. А родственники Елизаветы Николаевны живут не в Бразилии какой-то, а всего лишь где-то на Кольском полуострове, в Мурманской области. Во всяком случае, письма от сосланной когда-то в те края двоюродной сестры Елизаветы Николаевны приходили именно оттуда. После истечения срока ссылки она так и осталась на севере, вышла там замуж, родила сына и дочь. Кто-то из них и сообщил Елизавете Николаевне о смерти матери. После чего писем больше не было. К сожалению, кроме того, что жили они на берегу Белого моря, где-то неподалеку от Мурманска, Елизавета Николаевна уже ничего не помнила. Писем не сохранила, не знала ни названия поселка, ни адреса. Переписка оборвалась то ли в шестидесятых, то ли в начале семидесятых — давным-давно, одним словом. Но Лиза надеялась, что на телевидении родственников все-таки разыщут.
На следующий день Елизавета Николаевна, к большому облегчению Лизы, окончательно пришла в себя. Пока Лиза готовила обед, как обычно, сидела на кухне на старом стуле, грела руки на батарее отопления.
— А где же ваш молодой человек? Вы ничего о нем не говорите…
Странно, что всегда такая деликатная Елизавета Николаевна задала этот вопрос.
Не ответить было неудобно. И врать не хотелось.
— Мы поссорились. Уже давно. Он стал встречаться с другой.
Зачем она это сказала? Ей отлично известно, что Лешка с Вероникой не встречается. Без сомнения у Вероники уже давно куча новых поклонников. Но чем иначе объяснить тот факт, что Лиза и Лешка все еще в ссоре?
Стекла очков блеснули солнечным лучом, пробившимся сквозь тучи и пыльное окно.
— Это бывает, — голос был неожиданно сочувственным. — Вы еще помиритесь.
Лиза быстро кромсала на дощечке морковку для супа.
— Не думаю. Хотя он и расстался с этой…
— Тем более нужно помириться, — оживилась Елизавета Николаевна. — У вас все было так серьезно. А там наверняка лишь мимолетное увлечение.
Это между нами было мимолетное увлечение, угрюмо подумалось Лизе.
Елизавета Николаевна помолчала, пожевала голубоватыми губами. Потом внезапно сказала:
— Мой муж тоже оставил меня, хотя я никогда не давала к этому повода.
Лиза подняла голову. Замерла с дощечкой в руках.
— Ушел к другой женщине через несколько лет после свадьбы.
Ну вот. Вот! Мужчины все и во все времена одинаковы! Господи, как же надо задеть человека, чтобы через многие-многие десятилетия в голосе звучала такая обида!
Спрашивать, как это произошло, было неловко. Ничего не ответить — вроде бы, тоже. Лиза промямлила что-то невразумительное, в том плане, что да, мол, в жизни всякое случается…
Елизавета Николаевна на этот замечание не прореагировала, склонив голову, смотрела куда-то вниз невидящим взором. О чем думала? Вспоминала мужа? Какие-то подробности их недолгой семейной жизни? А может быть, просто вздремнула с открытыми глазами? У стариков такое бывает. Странно, что она тоже когда-то была молодой. Очищая луковицу, Лиза исподволь рассматривала старуху. Неужели эти сухие морщинистые руки с вздутыми венами были когда-то белыми и нежными? А надтреснутый старческий голос — чистым и звонким? Как-то она обмолвилась, что неплохо пела. В другой раз рассказывала, что когда в их доме — надо же, в этом самом доме! — собирались гости, отец, случалось, звал ее в гостиную — в ту самую комнату, которую они с Таськой ремонтировали! — и они вместе с ним исполняли русские романсы под аккомпанемент рояля. Быть Лизоньке певицей, говорила иногда тетка, сестра отца, учившая ее музыке. Сама она закончила Московскую консерваторию по классу рояля. Елизавета Николаевна тоже хотела стать пианисткой. Но ей повезло меньше, чем тетке. Ни консерватории не было в ее жизни, ни семьи, ни детей. Жестоко обошлась с этой женщиной жизнь! А она еще говорит, что ей жаловаться грех, повезло, осталась жива в век, когда войны, смерть и болезни косили людей сплошь и рядом. Елизавета Николаевна потеряла почти всех родных и близких. Но не лучше было бы, если бы она ушла вместе с ними, а не просыпалась каждое утро и не проводила день за днем в глубоком одиночестве?
— Мы недолго прожили, — внезапно встрепенулась Елизавета Николаевна, вдруг возвращаясь к давно прерванному разговору.
Тихим голосом, с длительными остановками, начала рассказывать о муже. Он был старше ее и значительно образованнее. Мечтал в юности стать художником, так как очень любил рисовать, но родители воспротивились. Это было несолидно. Мальчик из состоятельной и уважаемой семьи должен был получить хорошую профессию. По настоянию отца он поступил в университет и стал инженером, но рисовать не бросил. И хотя из-за работы особенно и некогда было, постоянно делал какие-то наброски и зарисовки. После него осталось несколько папок, набитых рисунками, кое-что до сих пор хранится у Елизаветы Николаевны. В тридцатых он серьезно заболел и вынужден был оставить работу. Чтобы занять себя, вернулся к своему давнему увлечению. Достал сохранившиеся с довоенной поры краски и кисти, и стал копировать висевшие в доме картины. Тридцатые годы. Наверное, хотел забыть о том, что творится за стенами дома, подумала Лиза.
— Кто-то рассказал ему об открывшейся художественной студии в одном из частных домов на Льва Толстого, — снова после некоторого молчания, продолжила Елизавета Николаевна. — Он отправился туда посмотреть, чем там занимаются. Когда вернулся, сказал, что познакомился с несколькими талантливыми людьми. Было это осенью.
Он звал ее с собой. Там интересно, почему бы тебе не пойти тоже? В самом деле, почему? Потом она часто спрашивала себя, почему она тогда не пошла? Если бы пошла, возможно, жизнь ее в дальнейшем сложилась бы по-иному. Она, сама того не зная, оказалась на одном из жизненных перекрестков, где человек волен сделать выбор. У нее был выбор, идти с ним в эту студию или оставаться дома. Она не была так образованна как он, и не очень разбиралась в живописи. Да и не было у нее настроения ходить куда-то вечерами после рабочего дня. Она давала уроки музыки и возвращалась домой в состоянии крайней усталости. То были не очень сытные годы, сил было мало. Надо было исхитриться приготовить ужин, почти не имея продуктов. Няня болела. И Елизавета Николаевна не пошла, а он пошел туда во второй раз и в третий. Потом стал посещать эту студию на дому регулярно. Носил на обсуждение свои работы. Случалось, и к ним домой приводил новых друзей. Дом построен очень удачно, когда светит солнце, он вбирает в себя солнечное тепло даже зимой. Гости обычно рассаживались в детской, в самой теплой комнате, пили чай и много говорили, иногда работали. Что заставляло их рисовать в те тяжелые, годы? Голодные, они спорили об искусстве.
— Он все собирался написать большую, как он говорил, настоящую картину. Полотно для гостиной. Но так и не написал. Ушел.
Это случилось через несколько месяцев после того, как он начал посещать студию. Елизавета Николаевна заметила, что муж изменился, но ей и в голову не приходило — отчего он стал другим. Она была очень молодой и наивной. Неискушенной в амурных делах. Рано вышла замуж.
— Один из тех, кто бывал у нас в доме, говорил потом, что именно там он очень много работал. Все стены того дома были увешаны его картинами. Мне тоже довелось их увидеть — через много лет после его смерти. В городском музее, на выставке. Некоторые из них были очень хороши. Эта женщина… она стала его музой, как тогда говорили…
Елизавета Николаевна опустила голову и снова погрузилась в долгое молчание.
— А его… вы больше никогда не видели? — осторожно поинтересовалась Лиза.
— Почему же? Видела. Город не был таким большим как сейчас, не встретиться было просто невозможно. Встречались, хотя, конечно, не разговаривали.
— Я бы тоже не смогла такое простить, — сказала Лиза с возмущением.
Елизавета Николаевна бросила на нее быстрый взгляд поверх толстых стекол очков.
— Я простила.
— Так он вернулся к вам? — смущенно предположила Лизы.
Ответа не последовало. Елизавета Николаевна сделала вид, что не расслышала вопроса. А может быть, и вправду не расслышала — глуховата была. Поднялась со своего стула, открыла дверцы шкафчика и начала там копаться, переставляя какие-то банки, и всем своим видом давая понять, что задушевная беседа окончена. Лиза уже заметила ее привычку не отвечать, если разговор не нравился или она считала вопрос глупым. Тогда она замолкала или внезапно начинала говорить совершенно о другом. Или, вот как сейчас, делала вид, что занята, и ей не до глупых вопросов. Лиза заглянула в кастрюльку. Суп был готов. Она предложила тарелку Елизавете Николаевне, наперед зная, что та откажется. Так и случилось.
— Спасибо, дорогая, я пообедаю гречкой, — произнесла с достоинством.