было больше, чем достаточно. Даже тот вопиющий случай, когда мать ударила отца бронзовой лампой по голове, и рассекла ему кожу на лбу, теперь можно было объяснить.
«Да ты сумасшедшая! — трясясь от ужаса, закричала тогда прибежавшая на шум Лариса, увидев залитое кровью лицо отца. — Тебя надо лечить! Тебя надо отправить в сумасшедший дом!» Мать, белая как стена, на фоне которой она стояла, не говоря ни слова, затравленно оглядывалась по сторонам, словно сама не понимала, как такое могло произойти. Не понимала, что она тут делает посреди ночи, и почему муж медленно опускается на диван, зажимая рану на лбу. Потом, не сказав ни слова, вышла из комнаты. Отец тогда проявил редкое, как Ларисе казалось, великодушие. Нигде ни слова, ни полслова о том, что произошло той ночью. Даже в больнице, куда Лариса поехала вместе с ним в машине скорой помощи, он сказал, что спускался в подвал, поскользнулся и ударился головой о косяк. Там, конечно, все поняли, но сделали вид, что поверили, наложили несколько швов, и через пару часов они с отцом вернулись домой.
Но сейчас — сейчас Лариса уже не могла безоговорочно обвинять мать даже за такой ужасный поступок. Теперь этот поступок можно было понять и простить. То, что мама несдержанна на язык, да, с этим не поспоришь, но дать такую волю рукам? Она и курицу не смогла бы зарезать, боялась панически мышей, и чтобы вынудить ее вот так поднять руку на мужа, ударить его, ему надо было совершить что-то поистине из ряда вон.
Внезапно Лариса вспомнила гадалку. Вот она — встреча, после которой все резко поменялось в ее жизни. Также как и она сама. Белое станет черным, сказала гадалка, черное белым… То, что вчера ее, Ларису, восхищало, сегодня вызывает ненависть, то, что казалось незначительным, вдруг выросло до такой степени, что закрыло горизонт. И она уже никогда, никогда не сможет относиться по-прежнему ни к своему отцу, ни к своей матери.
11
В среду после работы Людмила Ивановна долго гуляла. Вначале она бродила по улице, потом села на скамейку у дома напротив и стала ждать, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Было сыро и холодно, и она просто окоченела, прежде чем увидела, наконец, тощую фигуру того, кого так долго ждала. Было уже начало десятого.
— Мне нужно поговорить, — сделав над собой усилие, произнесла стылыми губами.
— О Верке, что ли? — прищурившись, враждебно поинтересовался парень.
— Где она? — У нее уже не было сил на предисловия и объяснения. Она должна, должна знать правду.
— А я почем знаю? — взъерепенился Штырь. — Мы давно с ней не общаемся! Я за нею следить не обязан, не родственники.
— Перед отъездом я видела вас вместе, — не отступала Людмила Ивановна.
— Дома рядом, один двор, не разминутся, — скривил губы. — Виделись как-то, да. Я ее спросил, как жизнь протекает, вот и все.
— Вы не раз встречались, я знаю.
— Не отрицаю, раньше встречались, — с вызовом ответил Руслан. — Только давно разбежались. Она гордая слишком стала. Я для нее недостаточно образованный, в тюрьме сидел. — Глаза его нехорошо блеснули. — Что, домой не является? Загуляла, наверное. Или уехала куда-нибудь с каким-нибудь… образованным.
— Ты устроил ей отъезд за границу, — пытаясь поймать его взгляд, произнесла Людмила.
— Какой такой отъезд? — оторопело уставился на нее.
— Она пропала…
— А я-то здесь причем? — окрысился парень. — Какие ко мне могут быть вопросы?
— Она мне говорила, что ты ей угрожаешь, — чувствуя полную беспомощность, понимая уже, что ничего от него не добьется, солгала Людмила.
— Мало ли что она там говорила, — парень откашлялся и сплюнул в снег.
Она вцепилась в его рукав.
— Где она?
Штырев резко выдернул руку.
— Надеюсь, там, откуда не возвращаются, — произнес злобно.
И снова грязно выругавшись, нырнул в полутемный подъезд.
Улегшись, как всегда, в десять вечера, Людмила долго не могла уснуть. Сначала мешала собака. Ее лай то удалялся, то становился громче, как будто она бродила от окна к окну и звала своего хозяина. Может быть, потерялась, а может быть, ее завезли из другого района и бросили. Бродит, голодная, несчастная, не понимая, как здесь оказалась, и куда пропал ее дом. Вот также где-то в чужой стране, в недобром месте находится сейчас ее дочь. Поехала за деньгами, и исчезла. Столько времени никаких известий. Может быть, ее и на белом свете-то уже нет… Все может быть. Нет известий и от этого байкера. Ему нечего сообщить Людмиле. Вероятно, он так и не смог выехать в Италию. Это дорого. Да и что он смог бы сделать там, один, когда даже интерпол не может разыскать ее дочь?
Людмила лежала с открытыми глазами, глядя в светлый проем окна, за которым горел фонарь, не в силах побороть нервное возбуждение, не в силах снова уснуть, несмотря на снотворное. Накатывали воспоминания, как части мозаики, крутились в голове какие-то осколки, прежде чем, в конце концов, все эти отдельные кусочки не сложились в целостную картину. Этот негодяй убил ее. Может быть, не в прямом смысле, но это сделал именно он. Если бы он не преследовал ее, Вероника не поехала бы неизвестно куда. Ну, конечно же, она убегала от него! Он начало и причина всех бед ее дочери. И ходит, как ни в чем не бывало по улицам, когда Вероники уже, возможно, нет в живых.
В шесть часов поднялась, присела на банкетку, подняла голову. Из зеркала из-под опухших век на нее смотрели слезящиеся глаза растрепанной старухи. Она закрыла лицо руками. Потом бросилась в ванную — скорее стать под струю теплой воды и смыть, смыть с себя это привидение. Сколько усилий она прилагала, чтобы выглядеть свежо и молодо, справедливо считая, что она сама лучшая реклама своей работы. За это ее и любили клиенты, потому ей и доверяли. Если она так выглядит в свои годы, значит, поможет и им. А доверие со стороны клиента, вера в твои силы — это уже половина работы. И, вот, переживания нескольких дней и ночей перечеркнула все ее усилия.
Впрочем, это была минутная слабость. Она взяла себя в руки. Заставила себя одеться, кое-как причесалась, стараясь не смотреть на свое отражение. Нельзя, нельзя распускаться. Жизнь никогда не была к ней слишком добра. Однако же она не опустилась на дно, выплыла, выстояла.
«Не реви. Как сказал один мудрец, все проходит, и это тоже пройдет, — утешала ее врачиха, когда Людмила, явившись на прием в женскую консультацию, узнала, что беременна. — Что делать, что делать… Рожай, пока молодая. Ну и что, что отца не будет? По нашим временам, так это почти норма. Лучше уж его не иметь, чем иметь какого-нибудь пьяницу… Не пьяница? Ну, так значит, негодяй, если бросил тебя беременную. А негодяя лучше и дитю не знать. Поверь мне, ребенок это большая женская радость». Куда было деваться? С четырехмесячным сроком кто бы стал делать ей аборт? Это сейчас у нее полно знакомств. А тогда она была одна-одинешенька в чужом городе, ни друзей, ни связей, ни знакомых.
До сих пор помнит Людмила лицо матери, когда без предупреждения, задолго до окончания учебного года она внесла в маленькую кухню свой чемодан. Взглянув на расстегнутое пальто, та сразу же поняла, в чем дело. Выучилась уже, значит, сказала. Ну, что ж, будешь здесь доучиваться. Только в деревне один университет — ферма. Матери было тяжело. Меньше всего она ждала, что ее спокойная разумная дочь вернется домой с таким «подарком». Людмила всегда училась хорошо, хлопот не доставляла. До этих самых пор. И вот — на тебе, попалась на удочку какого-то городского прохвоста.
До декретного отпуска она проработала три месяца уборщицей в конторе, чтобы хоть какие-то декретные получить. Из уважения к матери взяли. Да и куда ее с пузом, да еще в зиму? А в мае она родила девочку. Хотела назвать Верой, в честь бабушки, но та воспротивилась. Из суеверия. Боялась, что внучка вместе с именем и ее трудную судьбу в наследство получит. Вероникой запиши, неожиданно застенчиво попросила, красивое имя.
Через три месяца после рождения дочери Людмила снова пошла работать. На этот раз на ферму, заменила там мать. Та уже не могла ни тяжести поднимать, ни толком корову выдоить, пораженные артритом пальцы едва сгибались. А до пенсии оставалось еще целых полтора года. Эти полтора года и отработала вместо нее Людмила. Каждый раз, поднимаясь в четыре утра на утреннюю дойку, и идя по темноте на ферму, твердила себе, что она обязательно, назло всему, вырвется отсюда. Выучится, чего бы это ей не стоило. И как только мать оформила пенсию, она тут же уехала в город, оставив Веронику в деревне.
Устроилась нянечкой в детском саду, сняла квартиру. Через год поступила в медучилище на вечернее отделение. Несколько лет проработала медсестрой на «скорой», прежде чем, окончив курсы косметологов, перешла в косметологическую клинику. Ей пришлось достаточно потрудиться, прежде чем она стала тем, кем стала — желанным гостем и своим человеком в домах и квартирах многих важных людей. Жены предпринимателей, высоких начальников и чиновников, — все теперь хотят ее видеть, все хотят с ней дружить. День за днем, упрямо и настойчиво отвоевывала она свое место под солнцем. Она умела работать, умела преодолевать трудности. Справится она и сейчас.
Только ей нужна небольшая передышка. В один день. Сегодня она никак не желала видеть ни клиентов, ни сотрудников своей уважаемой клиники. А главное, нельзя чтобы они ее увидели в таком «разобранном» состоянии.
Позвонив на работу, Людмила сказала, что сегодня ее не будет. Но и дома находиться не могла. Выпив воды вместо завтрака, она оделась и сев на первый попавшийся троллейбус, поехала, не зная, куда и зачем. «Выходите? — вопросительно взглянула на нее женщина сидевшая рядом. — Рынок». Да-да, торопливо кивнула Людмила Ивановна и тоже поднялась. Было еще рано, торговцы только выносили свои лотки, раскладывали фрукты и овощи, выставляли банки с маринованными овощами и вареньем. Некоторое время она бродила по рядам, пытаясь понять, зачем она здесь. Наверное, нужно купить орехов, решила. И каких-нибудь фруктов. И есть ли у нее дома морковка? Она каждое утро выпивала полстакана морковного сока. Для него следует покупать самую лучшую морковь. Среднего размера с закругленными кончиками, и чтобы была сладкая… Мысли снова путались.