бьет прямо в глаза, и капитан не сразу может разглядеть, кто сидит за столом. Он скорее догадывается, чем узнает: да, это тот, к кому он шел.
— Разрешите доложить: капитан Гончаренко, выполнив задание, прибыл в ваше распоряжение.
Полковник Титов выходит из-за стола и, игнорируя положенную по уставу форму приветствия, трижды целует офицера, целует, как отец сына после долгой разлуки.
— Ну, садись, садись, барон фон Гольдринг! — смеется он, разглядывая подтянутую фигуру капитана. — Так, говоришь, прибыл… Вижу, вижу. Жив, здоров! Молодец! Хвалю!
Они сидят друг против друга и широко улыбаются.
— Признаться, боялся за тебя, не надеялся на счастливый конец! А что, думаю, если напутал нарочно в мелких деталях? Мол, в основном сознался, а детали — дело десятое, случаются ведь провалы памяти… Да и вывез его отец совсем мальчишкой…
— А как, кстати, сейчас чувствует себя мой тезка?
— Он из другого теста, чем его отец, Зигфрид. Возможно, сказалось влияние среды. Что ни говори, а он ребенком попал в совершенно иное окружение. Припертый к стене, Гольдринг быстро во всем сознался, ведь ты сам с ним беседовал, знаешь… За правдивые показания суд смягчил его участь… Ну, все это сейчас не суть важно! Главное, что ты вернулся жив и невредим!.. Отца предупредил о приезде?
— Нет! Я боялся даже писать. А что если вдруг… Ведь четыре года прошло!
— Здоров и бодр! Я узнавал о старике, работает там же, на железной дороге стрелочником.
— Сегодня же, если разрешите, выеду к нему.
— Придется разрешить! Только ты не забудь попросить прощения и от моего имени. Объясни отцу, что и как. Да он старик толковый, поймет!.. Ну, а что ты собираешься делать дальше, Григорий Павлович?
— Я ушел в армию из института иностранных языков. Мне бы хотелось вернуть свой студенческий билет.
— Студенческий билет, говоришь? Что ж, правильно решил. Учись! Нас с тобой заставили стать людьми войны. А теперь мы будем людьми мира.