Лора посадила Генриха между собой и Бертиной, и как-то само собой вышло, что они весь вечер держались вместе.
Бертина вначале относилась к Генриху не очень приветливо, но после двух-трех удачных его острот и тактично сказанных комплиментов развеселилась, начала отвечать шутками на шутки и охотно танцевала с Генрихом, который как единственный кавалер должен был приглашать всех дам по очереди. Во время танца она недвусмысленно намекнула на то, что не одобряет вкуса Гольдринга в выборе невесты.
Весь вечер Генрих ухаживал за Лорой, не забывая и Бертину: они условились встретиться снова завтра утром, чтобы втроем поехать за город.
И ближайшие три дня Лора, Бертина и Генрих были неразлучны. Они ездили на машине за город, осматривали Мюнхен, побывали в театре, в концерте.
Фрау Эльза сначала радовалась, что присутствие Бертины избавляло ее от лишних волнений, связанных с наблюдением за дочкой и Генрихом. Но вскоре она поняла, что допустила ошибку. Бертина, не скрывая, кокетничала с Генрихом, и как ни была фрау ослеплена любовью к дочери, у нее все же хватило объективности признать, что Лоре трудно конкурировать с Бертиной. Пришлось фрау вновь взвалить себе на плечи трудные и кропотливые обязанности матери, которая хочет выдать дочь замуж. Да и поведение Генриха начало ее серьезно беспокоить. Он увивался вокруг Лоры, говорил ей комплименты, был внимателен и любезен с девушкой, но до сих пор даже не намекнул на нечто большее, нежели чувство брата. Возможно, в этом повинна Бертина. Уж чересчур по-родственному относится к ней Генрих. Называет кузиной, во время поездок они по очереди ведут машину, а Лора сидит сзади одна и скучает.
Не знала, да и не могла знать фрау Эльза, что Генрих одинаково ненавидит и Лору, и Бертину. Ненависть эта вспыхнула внезапно, после вечеринки у Бертгольдов. Утром, как было условлено, Бертина пришла к Лоре и преподнесла ей подарок, слишком оригинальный для молодой девушки — это была плеть, как выяснилось позже, сделанная по специальному заказу Бертины. Получив ее, Лора в каком-то диком экстазе обхватила кузину за шею и начала душить ее поцелуями. Потом тут же, в комнате, стала размахивать нагайкой, словно секла кого-то. Взглянув на свою «сестричку», Генрих призвал на помощь всю выдержку, чтобы самому не ударить Лору. Лицо девушки, ее глаза, раздувающиеся ноздри, вся фигура говорили о диком садистском наслаждении, охватившем ее, как только к ней в руки попала плеть.
— Это точная копия плети, с которой я хожу по лагерю, — пояснила Бертина, с улыбкой наблюдая за кузиной.
Генрих молча кивнул.
— Я хочу знать ваш адрес, давайте переписываться, — предложила Бертина, как только Лора убежала к матери показывать подарок.
Генрих машинально назвал адрес, думая совсем о другом. Перед ним все еще стояло искаженное бешенством и такое отвратительное в эту минуту лицо Лоры.
— Мама не разрешает ехать на ферму! — чуть не плача, пожаловалась Лора, вернувшись.
— А зачем ехать на ферму? — не понял Генрих.
— Чтобы испробовать подарок, там у нас работают русские девушки…
Генрих выхватил из рук Лоры плеть, но опомнился и сделал вид, что взял ее только для того, чтобы рассмотреть. Внешне это была обычная плеть, но между кожаными полосками была вплетена гибкая проволока. Генрих размахнулся и изо всей силы ударил по спинке кресла.
— Ой, взгляните, кожа на кресле лопнула, — торжествуя, воскликнула Лора.
Все наклонились. Действительно, спинка кожаного кресла лопнула там, где пришелся удар.
— Я охотно взяла бы вас, Генрих, надзирателем в лагерь, — бросила Бертина, многозначительно взглянув на Гольдринга.
— А вам часто приходится прибегать к плети?
Бертина начала подробно рассказывать о порядках в лагере. Она была среди своих, и ей нечего было скрывать. Наоборот, фрейлейн Граузамель изо всех сил старалась продемонстрировать перед офицером свою суровость гестаповки — начальницы лагеря.
Крепко сжав кулаки и стиснув зубы, слушал Генрих эти страшные признания. Время от времени он бросал короткие взгляды на Лору, которая впилась взглядом в кузину, чтобы не пропустить ни единого слова из рассказа палача в юбке. С этого момента Генрих возненавидел Бертину и Лору. С каким наслаждением он бросил бы все ко всем чертям и уехал в Сен-Реми, к Монике. Какой далекой и какой близкой, безмерно дорогой была для него она сейчас, милая, хорошая, чистая даже в своей ненависти к врагам.
Но бросить все и поехать в Сен-Реми Гольдринг не мог.
Между фрау и генералом шел оживленный обмен телеграммами, и, возможно, не сегодня-завтра сам Бертгольд прибудет в Мюнхен. Итак, надо остаться, надо разыгрывать роль влюбленного. Отвратительно, бесконечно отвратительно, но нужно. Несколько дней фрау Эльза с несвойственным ей героизмом сопровождала молодежь на все прогулки, принимала участие в их развлечениях, выполняла роль тапера во время танцев.
И Бертгольд отметил этот героизм, когда поздно ночью, накануне отъезда Генриха, прибыл в Мюнхен. Выслушав подробный отчет жены о поведении молодых, о мерах, которые она принимала, чтобы охранить интересы дочери от посягательств красивой кузины, Вильгельм Бертгольд ласково дотронулся пальцем до ее круглой щеки:
— О, майне катцхен!
И «кошечка» чуть не растаяла от такого необычного проявления супружеской ласки.
Утром, как только Генрих успел побриться и одеться, к нему в комнату вошел веселый, возбужденный Бертгольд. Встреча на названного отца с сыном была искренней, теплой.
— Все идет хорошо, все идет хорошо! — потирая руки, повторял свою любимую фразу генерал.
— А вам очень к лицу генеральские погоны, герр Бертгольд.
— Все идет хорошо, мой мальчик. Наше наступление в России развивается прекрасно. Еще одно — два усилия, и восточный гигант рухнет на колени перед фатерландом. Конец войне! И сегодня мы уже не будем мечтателями, если задумаемся, а что же мы будем с тобой делать, как строить жизнь после победы?
— И эта победа придет без моего непосредственного участия! — вздохнул Генрих.
— Не жалей об этом, не жалей, мой милый. Русские дерутся с отчаянием приговоренных к смерти. Поезда с тяжелоранеными сплошным потоком идут с востока на запад. О да, потери наши огромны. Но все будет, как надо. И я хотел знать, мой мальчик, что ты думаешь о своем будущем?
— Моя карьера целиком зависит от вашей благосклонности и ваших отцовских советов.
— На это ты можешь всегда рассчитывать. А как твои личные дела? Надеюсь, не одна француженка с нетерпением ждет твоего возвращения в Сен-Реми? Ведь так?
— Я держу слово, данное Лоре, — не знакомиться с другими девушками, только с ее подругами.
— А эта, как ее… Ну, дочка хозяйки гостиницы, где ты живешь? Ведь я обо всем проинформирован.
«Неужели Миллер доносит ему об этом?» — промелькнуло в голове Генриха.
— О герр генерал, уверяю вас, что, кроме уроков французского языка…
— Послушай, Генрих, я солдат и мужчина, такой же, как и ты. И понимаю, что у нас могут быть развлечения, знакомства, обусловленные, ну, как бы тебе сказать, физиологическими потребностями… Не красней, я отец, и могу разговаривать с тобой откровенно и прямо. Я не против всяких там учительниц языка, но я говорю о другом. Я хочу знать о твоих планах на будущее, о планах серьезных. В твои годы уже следует об этом подумать.
— Я думал.
— Если не секрет, скажи и мне.
— У меня нет от вас тайн. Мое будущее может быть связано лишь с вашей семьей. С будущим Лоры.
Бертгольд вскочил с кресла и зашагал по комнате, как делал он всегда в минуту волнения.
— Ты ей говорил об этом?
— Нет.
— Почему?
— Лора еще ребенок, наивный ребенок. Она может не отличить обычной влюбленности от подлинной любви…
— Ты прав… Как же ты решил поступить?
— Теперь мы уже знакомы. Она немного узнала мой характер, я буду переписываться с нею чаще, чем до сих пор. А зимой, когда мне будет положен очередной отпуск, снова приеду в Мюнхен, чтобы поговорить с ней серьезно.
С минуту Бертгольд колебался. Может, поднажать, ускорить события? Но это будет невежливо, неумно, и генерал согласился с Генрихом.
— Правильно, Генрих, разумно! Хвалю и совершенно согласен с тобой… Давай условимся: четвертого февраля день рождения Лоры, в этот день…
— Вы думаете, что мой разговор о будущем будет подарком для Лоры?
— О, безусловно!.. По крайней мере я ей докажу, что это так, — поправил себя генерал. — А теперь идем завтракать.
Бертгольд обнял Генриха за талию и повел его в столовую, где их уже ожидали Лора и фрау Эльза. Бертины не было, хотя она накануне и шепнула Генриху, что непременно придет позавтракать с ним — на прощанье.
Беззаботно и весело прошел в семье Бертгольда последний день отпуска Генриха. Все были веселы и возбуждены. И во время прогулки, и в бильярдной, где дочка ставила ставку на Генриха, а мать на своего Вилли, и за обедом генерал иначе не называл Генриха, как своим сыном, весело подмигивая фрау. Он чувствовал себя рыбаком, который после долгого и томительного ожидания поймал здоровенного окуня. Да и у Генриха фон Гольдринга не было оснований для недовольства. Обручение отодвинулось на несколько месяцев, а мало ли что может случиться за это время. Но теперь он, безусловно, может рассчитывать на всяческую поддержку своего тестя. А не у каждого офицера такой патрон, как гестаповский генерал, да еще друг самого Гиммлера. Увидим, кто же действительно рыбак, а кто рыбка!
Что касается фрау Эльзы и Лорхен, то они буквально млели от счастья. «Очевидно, утренний разговор с Бертгольдом для них не секрет», — решил Генрих.
Вся семья Бертгольда поехала на вокзал провожать Генриха. Проводы были немного печальные. Фрау вытирала сухие глаза платочком, а Лора, бросившись Генриху на шею, искренне расплакалась.
Бертины на вокзале не было.
НА ГРАНИ СМЕРТИ
Как всегда, в субботу Моника принялась за генеральную уборку своей комнаты. Она уже вымыла и вычистила все, что можно было помыть и почистить, а теперь мягкой белой фланелькой перетирала безделушки. Милые и такие дорогие сердцу сувениры! Вот эту красивую бонбоньерку Монике подарил отец, когда ей минуло восемь лет. Как гордилась тогда девочка тем, что там внутри лежали не конфеты, а настоящий золотой медальон. И никому в тот день — ни маме, ни Жану, ни тем более ей самой — даже не приходило в голову, что через несколько лет в этот медальон придется вставить м