Курт дал газ, стрелка спидометра поползла вверх. Но после первого же километра скорость пришлось сбавить. Дорога пошла в гору, стала очень извилистой, да к тому же давно не ремонтировалась. Среди булыжника зияли глубокие, наполненные дождевой водой колдобины, и машину все время обдавало брызгами грязи. Курту несколько раз пришлось вылезать из машины и тряпочкой протирать ветровое стекло, «дворники» лишь размазывали грязные потоки.
Только в половине четвертого они добрались до Ла-Травельса. Генриха поразила своеобразная красота этого горного селения, живописного даже в пасмурный осенний день. Небольшие нарядные домики полукругом вытянулись вдоль восточного берега продолговатого озера. Так же полукругом протянулась и единственная неширокая улица села. Обсаженная с обеих сторон развесистыми деревьями, она напоминала зеленый туннель, бегущий по самому берегу озера к отвесной скале, нависшей над водой. За этой скалой вздымалась еще одна, более высокая. На противоположном берегу скалы громоздились в хаотическом беспорядке, словно высоченная гора, находившаяся за ними, неумолимо наступала на них, кромсая все на своем пути.
Генрих приказал Курту подъехать к мэрии и лишь тут вспомнил, что не знает фамилии матери мадам Тарваль… Придется расспрашивать! Это никак не входило в его планы, но отступать было поздно.
— Здравствуйте! — Генрих первый поздоровался со стариком, который сидел у стола и что-то писал.
— Бонжур, мсье! — хмуро ответил старик и искоса взглянул на Генриха.
— Вы мэр Ла-Травельса?
— К сожалению, я.
— Мне надо подыскать помещение, где в будущем расположится немецкая комендатура.
Старик тяжело вздохнул.
— Вы не укажете мне дома, где раньше жили коммунисты, а сейчас живут их семьи?
— Я не знаю, кто в какой партии состоял. Такой регистрации у меня нет.
— А организация французской национал-социалистической партии у вас есть?
— Появился тут один, вертится в селе. Вон увидал, что вы приехали, и бежит сюда.
И впрямь по улице бежал человек, на ходу застегивая плащ.
— Он местный? — спросил Генрих.
— Угу, местный. Отец был такой порядочный человек… — Мэр взглянул на Генриха и понял, что сказал лишнее. — Отец его умер на прошлой неделе, вот он и приехал вступать во владение наследством.
С порога послышалось нацистское приветствие. Генрих ответил.
Единственный представитель национал-социалистической партии Франции в Ла-Травельса был молодчик лет тридцати. Сдвинутая на затылок шляпа позволяла каждому видеть, что мсье Базель, как он отрекомендовался, носит такую же прическу, как Гитлер. Его коротко подстриженные темные усы под длинным, комично изогнутым носом напоминали жирную черную точку под вопросительным знаком.
— Мне надо поговорить с вами, — бросил Генрих вновь прибывшему.
— Вы хотите сказать — поговорить тет-а-тет? Так я вас понял?
— Я уйду, можете разговаривать сколько угодно и о чем угодно, проговорил старик, ни к кому не обращаясь. Набросив старенькое пальтишко, он вышел из комнаты, громко именуемой мэрией.
— Мэр очень ненадежный человек. Но я до него доберусь. Верите ли, до того трудно…
— Меня это не интересует, — прервал Базеля Генрих. — Мне нужно как можно быстрее подыскать помещение для немецкой комендатуры.
— В Ла-Травельса будет немецкая комендатура? — обрадовался Базель. — Какая приятная новость! Представляете, я вынужден был уехать из родного села лишь потому, что честному французу здесь не дают спокойно жить. Пришлось покинуть родной дом и переехать в Понтею.
— А вы давно оттуда?
— С неделю.
— Я слышал, что маки подстрелили там нашего офицера?
— К сожалению, это так. Это произошло в тот день, когда я уехал. Эти маки настоящие разбойники. Вы думаете, их здесь нет? В моем доме не осталось ни одного целого стекла…
— Мне нужно помещение для комендатуры, — напомнил Генрих.
— Да возьмите мой дом! После смерти отца я живу один и с радостью…
— Честных французов мы не трогаем. Наверно, здесь есть подозрительные люди, семьи коммунистов, например?
Базель задумался, прикусив кончик желтого от табака пальца. Нос его теперь еще больше напоминал вопросительный знак.
— Есть! Можете выбирать! — наконец радостно воскликнул он, вытащил из кармана маленькую книжечку и, раскрыв ее, присел к столу.
— Одиннадцать дворов!
— Вы по собственной инициативе составили этот список? — как бы между прочим спросил Генрих.
— Я выполняю поручение одного вашего учреждения, — самодовольно тихим голосом проговорил Базель. — Правда, мне поручено следить за жителями Понтеи, но поскольку я здесь, то я считал своей святой обязанностью…
— Ну, давайте ваш список. Кто там у вас есть?
— Оливье Арну — зачем-то ушел из села неизвестно куда.
— Дальше!
— Трое пошли добровольцами на войну и до сих пор не вернулись. Их фамилии…
— Дальше!
— Ага, вот то, что нужно! Сын старого Готарда принимал участие в забастовке железнодорожников Лиона. Это было, правда, до войны, но я подозреваю, что он коммунист.
— Кто еще?
— Из трех дворов ушли молодые люди. Родные говорят, что на заработки в Бонвиль, но я не верю.
— Это все?
— Двух я подозреваю в том, что они выбили стекла в моем доме.
— Плохо работаете, черт побери! Подозреваю… почему-то ушел из села… Факты мне нужны, конкретные факты, а не ваши домыслы о том, кто выбил у вас стекла!
— Мсье офицер, я ведь здесь всего неделю… и учтите, что я по собственной инициативе… — Палец Базеля, которым он водил по строчкам записной книжки с черным от запекшейся крови ногтем, дрожал.
— Вот еще одна очень подозрительная особа — мадам Матран.
— Она тоже била вам окна? — с издевкой спросил Гольдринг.
— Что вы! Она едва передвигается. — Базель не понял иронии. — Но у нее сейчас живет дочка-парижанка.
— Ах, парижанка! И это, конечно, кажется вам подозрительным? — Генрих все так же насмешливо улыбался, но сердце его колотилось от волнения. Наконец этот болван сообщил что-то, заслуживающее внимания.
— Подозрительно то, как она себя ведет: говорит, что муж погиб, а сама траура не носит, и мадам Матран тоже, хотя она во всем придерживается старинных обычаев и очень религиозна. Да и слухи о зяте мадам Матран — муже Луизы — ходили различные, еще в то время когда они жили в Париже: говорили, что он коммунист. Эту семью я взял на особую заметку.
— Коммунист? Это уже нечто конкретное. А дом у них большой?
— Как все здесь — две комнаты и кухня. Но находится он далеко, на краю села, у самой скалы.
— Как раз удобное место для наблюдательного пункта! Садитесь в машину, показывайте, где живет мадам Матран.
До дома, где жили мать и дочь, пришлось ехать километра полтора. Наконец подъехали к маленькому одноэтажному домику. Одной стеной он прижимался к скале.
— Вы, Базель, останьтесь в машине, а ты, Курт, выйди.
Генрих взглянул на окна и в одном из них увидал перепуганное лицо старухи.
— Курт, — тихо сказал Генрих, — следи, чтобы из дома никто не вышел. Если кто-нибудь попытается бежать — стреляй в воздух. Стрелять в человека категорически запрещаю. Понял?
— Так точно!
Генрих сунул руки в карманы плаща, сжал рукоять пистолета и направился к двери.
Дверь открыла женщина лет тридцати пяти, в которой Генрих сразу узнал сестру мадам Тарваль. Он поклонился, но женщина молча посторонилась, давая немецкому офицеру возможность пройти.
В переднюю выходили еще две двери. Генрих толкнул ногой ближайшую. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что в маленькой кухне никого нет. На столе стояла немытая посуда.
«Три глубокие и три мелкие тарелки», — отметил Генрих и толкнул вторую дверь, также не вынимая рук из карманов. Комната, куда он вошел, была большая, с тремя окнами на улицу. В плетеном кресле у стены, напротив окон, сидела старушка. Она держала чулок и спицы для вязанья, но руки ее так дрожали, что спицы все время позвякивали, цепляясь друг за друга.
Генрих молча прошелся по комнате, заглянул во вторую, значительно меньшую — в ней стояли две кровати.
— Кто еще живет здесь? — спросил он молодую женщину.
— Нас двое.
— А кто днем спал на кровати?
— Мама нездорова, время от времени ей надо отдохнуть.
Генрих взглянул на старуху и отвернулся: она лишь на миг подняла на него глаза и словно обожгла взглядом, столько в нем было спокойного презрения и пренебрежения человека, знающего свои силы и решившего бороться до конца.
— Я подыскиваю помещение для комендатуры.
Старуха опустила руки на колени и, закрыв глаза, откинулась на спинку кресла. Теперь ее пальцы не дрожали, но именно их каменная неподвижность говорила о том огромном напряжении, с каким старая, слабая женщина старается скрыть свое волнение. Генриху хотелось наклониться и поцеловать эти сморщенные пальцы. Но он знал, что не имеет права даже на ласковый взгляд, который успокоил бы мадам Матран, по крайней мере сейчас, пока он не разузнал ничего об Андре Ренаре или не нашел его самого.
— Неужели вы не нашли лучшего помещения, чем наше?
Молодая женщина успела овладеть собой, голос ее звучал иронически.
— Скала за вашим домом очень удобна для наблюдательного пункта. Кроме этих двух комнат и кухни, здесь нет других помещений?
— Как видите.
Генрих внимательным взглядом окинул комнату. Почему кресло старухи стоит так неудобно? Не возле окна или в каком-либо уютном уголке, где так любят сидеть старые люди, а посредине стены, словно оно поставлено здесь для того, чтобы прикрыть что-то. В горных селениях, где домишки обычно ютятся на маленьком ровном клочке земли или скалы, приходится рассчитывать каждый метр жилой площади. В стенах часто делают потайные шкафы, но их «тайну» легко разгадать с первого взгляда: дешевенькие обои быстро вытираются по краям дверцы. Здесь рисунок и цвет обоев ровный. Но это вверху, а за креслом… может быть стоит попробовать?