— Куда поедем, герр обер-лейтенант?
— Поеду я один. А сейчас немного посплю — мне что-то нездоровится. Не буди до восьми, если не произойдет ничего из ряда вон выходящего. Когда я уеду, можешь идти к себе в казарму, я вернусь поздно.
— Будет выполнено!
Генрих лег спать, надеясь, что к вечеру голова его прояснится, но заснуть не мог. Тревога за Монику и сомнения отгоняли сон.
«Имею ли я право браться за это дело?»- снова и снова, в который уже раз, спрашивал он себя.
После взрыва в Бонвиле Гольдринга предупредили, что он не должен подвергать себя риску. Выходит, он сейчас собирается нарушить приказ? Но разве дело только в приказе? Ведь он и сам хорошо знает: чем дольше его не раскроют, тем больше он сможет сделать для родины, значительно больше, чем кто-либо другой, — ведь барону фон Гольдрингу доверяют вполне. Он может пойти на риск лишь в крайнем случае. Но молча наблюдать, как опасность нависает над головами честных людей! Ведь если Людвина не выдержит и сознается, что ехала к Монике… к той самой Монике, о которой у Миллера уже возникли подозрения…
Генрих чувствует, как он весь холодеет при мысли, что девушка может попасть в когти к гестаповцам. Нет, он этого не может допустить! Тем более, что сам затянул ее в эту петлю. Не скажи он ей про этот поезд с оружием, она бы не поехала в Бонвиль, не встретилась с кузиной и теперь все было бы хорошо. Но ведь он хотел, чтобы оружие не попало к месту назначения, и лишь через Монику мог предупредить маки. А если так…
Генрих вскочил с кровати. Да! Как же он не подумал об этом сразу! Единственный источник, откуда Моника могла узнать о поезде, он, Генрих фон Гольдринг! Сразу же после ареста Моники ему придется давать официальные показания, и тогда он будет лишен доверия, ко всем его поступкам начнут приглядываться внимательнее. И провал его как разведчика неминуем.
Может быть, впервые в жизни Генрих обрадовался, что опасность грозит и ему самому. Итак, он должен вмешаться, пока не поздно, должен, пока не поздно, спасти Людвину Декок! Когда Курт ровно в восемь постучал в дверь, Генрих уже был в полной форме, словно собрался на банкет.
Удостоверившись, что бутылки с коньяком в машине, он сел за руль и через несколько минут въезжал во двор резиденции Миллера. Часовые припустили машину, даже не спросив пропуска — они хорошо знали, что обер-лейтенант Гольдринг здесь — свой человек.
Миллер был в кабинете не один — напротив него сидел молодой очень красивый офицер в форме лейтенанта.
— Знакомьтесь, дорогой Генрих, мой заместитель, лейтенант Заугель. Вернулся из отпуска. Я говорил вам о нем.
— И, должен добавить, очень много хорошего. Очень жалею, что до сих пор не имел возможности с вами встретиться, герр Заугель.
Щеки лейтенанта, окрашенные нежным румянцем, зарделись, как у девушки. Со своими золотыми вьющимися волосами, большими голубыми глазами и детским пухлым ртом он вообще больше походил на девушку. Лишь подбородок лейтенанта, заостренный и чересчур удлиненный, нарушал общую гармонию черт и делал лицо, невзирая на красоту, неприятным.
— Какой счастливый случай привел к нам такого дорогого гостя? — воскликнул Миллер, двумя руками пожимая руку Генриха. — Нет, действительно, что навело вас на счастливую мысль заглянуть сюда?
— Я привык видеться с друзьями каждый день, в крайнем случае через день, но сегодня третий, как я не встречаю вас даже в казино во время обеда. Итак, мой приезд объясняется лишь вашим невниманием к моей особе.
— Милый барон, вы меня обижаете! Вы знаете, как я к вам отношусь. Но сейчас столько работы! Просто совершенно одеревенел, нет времени даже пройтись.
— Это намек, что я и сейчас помешал вам? — на лице Генриха было написано явное разочарование. — А я надеялся, что мы посидим, поболтаем, и даже захватил с собой несколько бутылок коньяка.
— Барон, дорогой! Неужели я бы прямо не сказал? Ведь, мы друзья, а между друзьями церемонии излишни. Герр Заугель, заприте, пожалуйста, дверь и прикажите меня не беспокоить. А где же эти волшебные бутылки?
— Они в машине. Прикажите принести их сюда и пусть захватят пакеты с лимонами и сахаром.
— Какая предусмотрительность! Сейчас поручу адъютанту… хотя нет, получится неудобно. Герр Заугель, не в службу, а в дружбу, притащите все сами в мою комнату. А я пока все приготовлю. Генрих, пожалуйста, проходите сюда!
Миллер открыл дверь в смежную комнату, служившую ему и спальней и столовой в те дни, когда он задерживался в гестапо. Кроме широкого дивана, здесь стояли небольшой стол и буфет.
— Обойдемся без услуг денщика, так будет интимнее, — говорил Миллер, расставляя рюмки и тарелочки.
— Это хорошо, что не будет посторонних, сегодня, кажется, и я напьюсь. Такое настроение, что хоть волком вой.
— Что и говорить, веселого мало…
— Заслали нас в такую глушь! Ни развлечений, ни веселья! — пожаловался Генрих.
Миллер двусмысленно улыбнулся.
— А как же мадемуазель Моника? Уже надоела?
— То-то и оно, что не успела надоесть! Как всякая порядочная девушка, она смотрит на наши отношения очень серьезно, значительно серьезнее, чем я хотел бы. С ней без прелюдии — воздыханий там всяких — не обойдешься. А я не хочу привлекать внимание откровенным ухаживанием! Вы, возможно, не знаете, но у меня есть невеста, с которой мы в ближайшее время должны обменяться кольцами
Вошел Заугель и поставил на стол бутылки. Миллер от удовольствия причмокнул.
— Тогда первый тост за вашу невесту! Но, Генрих, кто она, эта будущая баронесса?
— Лорхен Бертгольд!
— Дочь генерал майора Бертгольда? — переспросил Заугель. — Прекрасная партия! — голубые глаза лейтенанта сияли, словно он сам должен был обручиться с дочкой Бертгольда.
Миллер поздравил Генриха сдержанно, подчеркнуто почтительно.
— За будущую баронессу Лорхен фон Гольдринг! провозгласил он, поднимая рюмку.
Все трое дружно выпили. Генрих немедленно налил еще по одной.
— Ну, теперь, барон, сам бог велел вам переходить к нам на работу: вы связаны с генералом двойными узами, и для вас он сделает все. Это вам говорит ваш друг, старый контрразведчик, который немного понимает, как надо делать карьеру!
— Герр Миллер прав, — поддержал Заугель — Представьте, как бы мы отлично работали втроем!
— Мы с Гансом уже говорили об этом… Погодите, налью еще по одной. Нехорошо, когда пустые рюмки… Так вот, мы с Гансом уже говорили, и я высказал ему свои сомнения. Боюсь, у меня не хватит таланта. А работа в гестапо требует способностей, я бы сказал, дарования.
— Вы правы, — охотно согласился Миллер. — Но я думаю, что лучшую кандидатуру для работы в нашем ведомстве трудно найти. Кроме того, ваш названный отец и будущий тесть сможет во многом вам помочь. Вот, скажем, гауптман Лютц в нашем ведомстве был бы совсем чужим человеком, он слишком мягок…
— Герр Миллер дал вам чудесный совет, барон! Взять меня — я всего третий год работаю в гестапо, но даже не могу представить, как бы я жил, если мне пришлось сменить место работы, — признался уже немного охмелевший Заугель.
Коньяк начинал действовать. Румянец на нежных щеках Заугеля становился все ярче, голубые, почти синие глаза посоловели. Миллер был более трезв, но и он уже расстегнул воротник и все чаще вытирал платком вспотевший лоб.
— Заугель прирожденный следователь, — подтвердил Миллер. — Он может с утра до вечера вести допрос, но своего добьется. Он поэт допросов, если можно так выразиться.
— Но поэту нужно вдохновенье, а оно, говорят, приходит не каждый день, — заметил Генрих.
— О, тогда вы не понимаете смысла нашей работы, вкуса! Именно она и рождает вдохновение! Она опьяняет меня, как этот коньяк. Нет, лгу! Разве можно сравнить обычное опьянение с тонким наслаждением от ощущения своей полной власти над человеком? Прикинуться наивным, снисходительным, дать допрашиваемому почувствовать, что он выскользнул из капкана, и вдруг одним ударом захлопнуть перед самым его носом! Резко сменить тактику: ошеломить арестованного, не дать опомниться, заставить упасть перед тобой на колени, молить, кричать, целовать руки! О, в такие минуты действительно чувствуешь себя сверхчеловеком!
— Белокурая бестия! — пьяно расхохотался Миллер.
— О, Ницше мой бог! Он вылечит нас, немцев, от слюнявого идеализма. Пусть гибнет человек, сотни, тысячи, миллионы людей во имя сверхчеловека! Почему вы так на меня смотрите, барон? Ха-ха-ха! Вы боитесь переступить черту, отделяющую человека от сверхчеловека. Один-два допроса, и вы убедитесь, что это не так трудно, если вы родились настоящим аристократом духа, а не жалким рабом!
Заугель все больше пьянел. Его золотистые волосы рассыпались, глаза покраснели, длинные пальцы холеных рук то судорожно сжимались в кулак, то снова медленно разжимались.
Генрих едва сдерживался, чтобы не запустить этому «аристократу духа» бутылку в голову.
— Так принимаете мое предложение, Генрих? — спросил Миллер, которому надоела пьяная болтовня его помощника.
— Я должен посоветоваться с отцом. И, если он даст согласие, я думаю, мы втроем как-нибудь уговорим генерала Эверса отпустить меня в СС.
— Я уверен, что герр Бертгольд согласится и даже благословит! Так выпьем за его согласие! И за то, чтобы мы поскорее увидели здесь, в Сен-Реми, баронессу Лорхен Гольдринг! — поднял рюмку Миллер.
— Боюсь, что это будет не так скоро! Повенчаться мы решили, когда кончится война. Но помолвка состоится в начале февраля, в день рождения моей невесты.
— И вы хотите убедить меня, что все время будете вести себя, как святой Антоний? — улыбаясь, спросил Миллер.
— Бог мой, вы не так меня поняли! Надо быть действительно святым, чтобы устоять против красивой женщины. Но положение жениха обязывает меня быть осторожным и, по секрету вам скажу, скрывать свои шалости! Хотя, собственно говоря, скрывать нечего: тут, в Сен-Реми, я вынужден терпеть такой режим.
Заугель наклонился к своему начальнику и что-то прошептал ему на ухо, Миллер захохотал.