— Миллион девятьсот тысяч марок в Швейцарском Национальном, и триста тысяч в немецком.
— Все наследство?
— Я живу на проценты.
— Похвально, очень похвально! Надо все деньги из немецкого банка перевести в Швейцарский. Это первое. И вклад перевести в доллары. Так безопаснее.
— Это надо сделать сейчас?
— Нет, немного погодя. Надо подождать, пока кончится траур, и вообще сделать так, чтобы это не бросалось в глаза. Дальше. Свои сбережения я перешлю тебе, а ты положишь их на свой счет. Мне сейчас неудобно переводить деньги на иностранный банк.
— Понятно!
— В приданое Лоре я даю хлебный завод. Второй, к сожалению, разбомбили. Даю также ферму. Все это поручи кому-либо ликвидировать, а деньги тоже положи в Швейцарский банк.
— Будет сделано!
— Но и в, этом случае нам надо себя застраховать от всяческих неожиданностей, например, инфляции… Война может обесценить доллары, и мы тогда много потеряем. Недвижимое имущество в таких случаях лучшая гарантия для помещения впитала. Итак, нужно, чтобы ты купил в Швейцарии солидное предприятие, в крайнем случае гостиницу или хороший прибыльный дом. Я найду удобный случай, чтобы поехать и присмотреть. Но сам ничего не решай, не посоветовавшись со мной. У тебя нет никакого опыта в этих делах, и тебя могут надуть.
— Слушаю, отец!
— Нужно, чтобы наша семья могла спокойно жить после войны. О дальнейшем не думай, со мной не пропадешь. Такой разведчик, как Бертгольд, не останется без работы. Не он будет искать новых хозяев, а они его. Не ему будут ставить условия, а он будет диктовать свои. Да, я люблю фатерланд! Но если дела для нас, немцев, обернутся плохо и мне вместо марок придется получать доллары, я буду брать их и работать так же преданно, как теперь. Деньги не пахнут! Кто это сказал, Генрих?
— Не помню! — Генрих думал совсем о другом. Он хорошо знал, что представляет собой Бертгольд и ему подобные, но все же он не допускал, что можно дойти до такого цинизма.
— Ты согласен с моим планом, Генрих?
— Вполне.
А тем временем на втором этаже, отведенном для Лорхен и Генриха, невеста билась в истерике.
Прошлую ночь Лора не спала. Поднялась температура, страшно болели обожженные места, сердце разрывалось от горя, что она не может видеть жениха. Когда утреннюю тишину вспугнул громкий звонок, сообщивший о приезде Генриха, девушка расплакалась и с тех пор рыдала не переставая. Пока Генрих умывался и переодевался с дороги, отец и мать утешали дочь. Но все их старания были тщетны. К счастью, горничная догадалась услужливо подать фрейлейн зеркало. Лора взглянула на свое отражение и ужаснулась: лицо покраснело, глаза опухли, нос, сизый от слез и постоянного употребления носового платка, казалось, стал еще шире. Девушка швырнула зеркало на пол и разрыдалась еще сильнее: ведь все знают, что разбитое зеркало предвещает несчастье!
Пока Бертгольд разговаривал с Генрихом, фрау Эльза вызвала на виллу лучшего в городе косметолога. Он клал на лицо Лоры какие-то примочки, натирал его кремом, делал массаж, пудрил. И Лора терпела, покорно терпела все, только бы увидеться со своим женихом.
Когда после завтрака отец и мать зашли к дочери, они поняли — косметолог не зря получил свои деньги, но все же и в таком виде Лору нельзя показывать жениху.
За обедом Бертгольд снова вынужден был сказать, Генриху о плохом самочувствии Лоры. И фрау Эльза и сам Бертгольд были очень этим угнетены, разговор за столом не клеился. Он оживился лишь к концу обеда, когда Генрих рассказал о фотографиях, присланных Бертиной. Фрау Эльза заметила, что Бертина всегда была бесстыдницей, интриганкой, и что она запретила Лорхен поддерживать знакомство с кузиной. Такое знакомство может лишь скомпрометировать. Бертгольд же высказался по адресу Бертины настолько грязно и цинично, что его бедной Эльзе пришлось заткнуть уши.
После обеда, когда будущие тесть и зять вошли в кабинет, чтобы выпить кофе с ликером и выкурить по сигаре, Бертгольд вернулся к разговору о своей родственнице и взял с Генриха слово держаться от нее подальше и не переписываться. Ведь Гольдринг теперь ответствен не только за свою честь, но и за честь и спокойствие Лорхен.
Свидание жениха и невесты состоялось лишь поздно вечером. Мобилизовав все свои способности, фрау Эльза так поставила ночник и настольную лампу с темным абажуром, что лицо Лоры, которая лежала животом вниз, на горе подушек, оставалось в тени.
Генрих едва сдержал смех, увидев позу своей невесты. Он высказал сочувствие больной, посетовал на судьбу, лишившую его, после долгой разлуки, возможности обнять Лорхен. А я душе был рад — может быть, удастся еще раз отсрочить обручение.
Но Бертгольд словно подслушал его мысли.
— Ну, а кольцами вы обменяетесь завтра вечером, к тому времени Лоре, наверное, станет лучше. Согласен?
«Хоть бы для проформы выслушали мое предложение руки и сердца!» — подумал Генрих, но должен был сказать:
— Конечно!
И на следующий вечер помолвка состоялась. Правда, Лора пережила еще одно разочарование: она понимала, что пышного празднества быть не может из-за ее болезни, но все-таки ждала гостей, подарков, поздравлений. А вышло совсем иначе. В Германии был объявлен национальный траур, и генерал-майор Бертгольд не мог допустить, чтобы посторонние знали о помолвке его единственной дочери. Гласность могла повредить и Генриху. Итак, кроме своих, при обручении никого не было.
Но пришлось примириться и с этим. Надев кольцо на палец правой руки невесте полагается носить его на левой, но левая была обожжена, — Лорхен пустила слезу. Расчувствовался и генерал Бертгольд. Он поцеловал Генриха в голову и трижды перекрестил будущих молодоженов.
Ужинали в комнате Лорхен, возле ее кровати, под аккомпанемент стонов невесты, которая временами забывала, что ей надо сдерживаться.
Утром Генрих уехал. На вокзал его провожал только Бертгольд.
— Ты помнишь все, о чем мы договорились?
— Конечно, отец!
— Надеюсь, ты понимаешь, что о нашем разговоре никто не должен знать?
— Вы меня принимаете за ребенка?
— О нет! Из тебя выйдет чудесный разведчик, Генрих! — прощаясь, сказал Бертгольд.
Странное совпадение: точно такую же мысль высказали и руководители Гольдринга в Советском Союзе, когда получили план Бертгольда.
ДРУЗЬЯ ВСТРЕЧАЮТСЯ ВНОВЬ
Хотя официальный траур по армии Паулюса уже закончился, но на протяжении всей дороги от Мюнхена до Сен-Реми Генрих не слышал не только смеха и шуток, но даже громких разговоров. Он ехал в офицерском вагоне и мог оценить настроение командного состава гитлеровской армии. А настроение это было такое, словно у каждого офицера вчера из дому вынесли покойника!
Так же невесело чувствовали себя оккупанты в Сен-Реми. Что же касается французов, то мадам Тарваль, сама того не подозревая, совершенно точно охарактеризовала их отношение к событиям.
— Со счастливым возвращением, мсье Гольдринг! — искренне обрадовалась она, когда шестого февраля, тотчас по прибытии из Мюнхена, ее постоялец вошел в ресторан. — А мы только позавчера вечером вспоминали вас, когда праздновали траур. Было так весело…
— Как это праздновали траур?
Мадам Тарваль покраснела, глаза ее виновато забегали.
— Простите, мсье, я не так сказала… Мой ресторан в дни траура был закрыт, вот мы и собрались посидеть, поговорить…
— И выпили за упокой души фельдмаршала Паулюса! — в тон собеседнице закончил фразу Генрих.
— Ой, курица пережарится! — воскликнула хозяйка гостиницы и с неожиданной для ее полной, фигуры живостью убежала в кухню.
— Что я сказала! Представь, Моника, что я сказала! — сетовала мадам Тарваль, увидав дочь.
— Кому, мама, и что?
— Я сболтнула мсье Гольдрингу…
— Генриху? Он приехал?
— Сидит в голубом кабинете… И я…
Не дослушав мать, Моника выбежала из кухни, на ходу снимая передник.
— Привет моей маленькой учительнице! — Генрих радостно вскочил с места и пожал обеими руками узкую ладонь девушки. — Ну, рассказывайте, как это вы тут праздновали траур?
— Что праздновали? — удивилась Моника.
Генрих пересказал свой разговор с мадам Тарваль.
Девушка рассмеялась.
— Это мама ошиблась!
— Я уверен, что ошиблась! Ведь вы три дня носили траур, молились богу и ни разочка не улыбнулись. Правда?
— А я уверена, что ваше сердце разрывалось от горя и тоски.
— Оно действительно разрывалось, только по совершенно иным причинам. Эти три дня я не забуду до самой смерти.
— У вас были неприятности? — взволновалась девушка.
Появление мадам Тарваль, которая принесла ужин, прервало разговор.
— Да, чуть не забыла! Сегодня несколько раз звонил мсье Лютц, спрашивал, не вернулись ли вы? — сказала она, накрывая на стол.
— Он, кажется, болен, — прибавила Моника.
Генрих поспешил к телефону.
— Привет, Карл, это я, Генрих… Что? Обязательно приеду, только поужинаю, а то я очень голоден.
Мадам Тарваль вышла, чтобы приготовить Генриху кофе, и Моника попробовала вернуться к прерванному разговору.
— Так что же с вами случилось, Генрих, в эти дни?
— Это очень длинная и серьезная история, чтобы рассказывать ее между двумя глотками вина. Лучше расскажите о себе.
— А почему вы думаете, что мой рассказ можно уместить между двумя глотками вина? Возможно, и со мной произошло нечто очень важное и серьезное!
— Тогда я не уйду, пока вы мне не скажете, что именно!
— О, в таком случае вам придется сидеть очень долго, — рассмеялась девушка — Может быть, всю жизнь…
— Это означает, Моника, что вы не верите мне?
— Это значит, что я не доверяю еще самой себе.
— И долго это будет продолжаться?
— Пока я не буду убеждена, что вы не скрываете от меня своих тайн, Генрих.
— Это намек на Мюнхен?
— На Мюнхен на Бонвиль, на Сен-Реми…
— Вас мучит женское любопытство?
— Нет, меня мучит… — девушка вскочила с места. — Спокойной ночи, Генрих! — крикнула она и исчезла за дверью.