— Что касается моей дальнейшей карьеры, то я возлагаю большие надежды на этот концлагерь, который должна сейчас принять. Недавно там убили начальника, старшую надзирательницу и одного солдата-охранника, который их сопровождал. Специальная комиссия расследовала этот случай, многих повесили, но настоящие виновники убийства так и не найдены. Мне поручено установить в этом концлагере самый жестокий режим, и я уже разработала план мероприятий. О, я совершенно уверена, что добьюсь своего какой угодно ценой, даже если бы мне пришлось повесить каждую третью.
Генрих почувствовал, что у него темнеет в глазах. Лицо Бертины отодвинулось, стало маленьким, словно змеиная головка, потом снова приблизилось и так расплылось, что Генрих уже не различал отдельных черт.
— Что с вами, Генрих? — услышал он голос Бертины и словно проснулся.
«Она не доедет до лагеря. Как это сделать — не знаю. Но до лагеря она не доедет!» — твердо решил он, и ему сразу стало легче.
— О чем вы задумались?
— После контузии, полученной мною во время нападения маки, у меня часто внезапно начинает болеть голова и темнеет в глазах, — пояснил Генрих.
— Бедненький! — Бертина перегнулась через столик и провела рукой по волосам Генриха.
Появление Заугеля прервало эту лирическую сцену. Он сообщил, что Пфайфер согласен взять с собой даму, даже очень доволен, только просил их своевременно прибыть в штаб корпуса.
Из Шамбери выехали ровно в восемь вечера. На переднем сидении, рядом с шофером; сидел Пфайфер, на среднем Заугель, на заднем Бертина и Генрих.
Как только машина отъехала, Бертина крепко, всем телом прижалась к Генриху и взяла его под руку.
— Неужели я хуже этой курносой утки Лорхен? — тихонько прошептала она.
— Вы ее превзошли во всем! — многозначительно улыбнулся Генрих.
Бертина с благодарностью пожала ему руку и отодвинулась, Пфайфер, немного поерзав на месте, обернулся к пассажирам, сидевшим позади него.
— Так вы считаете, что вечером ехать по этой дороге опасно? — спросил он Заугеля тихим голосом.
— Днем спокойнее, — уклонился от прямого ответа Заугель.
— А как вы думаете, герр обер-лейтенант?
— Я считаю, герр Пфайфер, что во время войны всюду опасно, — равнодушно ответил Генрих. — Только вчера в нашем районе спустилась с гор большая группа маки.
— Большая, говорите? — в голосе прославленного оратора звучал страх.
— Больше роты.
— А разве они отважатся напасть на нас, если впереди едут автоматчики, а позади мы — трое вооруженных пистолетами мужчин и шофер с автоматом!
— Обратите внимание: дорога не прямая, она круто поворачивает то вправо, то влево, и эти повороты…
— Да, да, понятно, — поспешно согласился Пфайфер. — Может быть, действительно, нам лучше вернуться в Шамбери?
Генриха разбирал смех. Он вспомнил, как самоуверенно держался прославленный оратор днем, вспомнил провозглашенные им на митинге слова: «Немцы боятся только бога, и никого иного».
— Можно, если хотите, вернуться, но как это расценят ваши слушатели в Шамбери? Мы же не дети, чтобы бояться, как вы сказали, темноты. Да и возвращаться уже поздно: маки могут быть сзади так же, как и спереди.
Пфайфер замолчал.
— А тут действительно опасно? — испуганно прошептала Бертина.
— Очень!
— Боже мой, а я в военной форме.
В машине наступила та напряженная тишина, какая возникает среди людей, думающие об одном, но не решающихся вслух высказать свои мысли.
— Вы должны были все это объяснить мне в Шамбери, а не здесь, посреди дороги! — вдруг пискливым голосом выкрикнул Пфайфер и угрожающе взглянул на Заугеля.
— Я вам говорил, но вы высмеяли меня перед всеми присутствующими! — огрызнулся Заугель.
— Черт знает что, поручают охранять тебя каким-то мальчишкам и даже не предупреждают об обстановке!
Машина на полном ходу пролетела маленький населенный пункт Монт-Бреоль, и дорога начала круто подниматься вверх.
— Может быть, заночуем в этом селении? — спросил Пфайфер, обращаясь к Генриху.
— Здесь нас наверняка перестреляют, как цыплят, — ответил тот. Ему хотелось нагнать страх, на этого толстого труса, который в Шамбери призывал других к храбрости.
Поворотов становилось все больше, машины сбросили скорость до минимума и ехали почти впритык друг к другу.
— Дайте сигнал автоматчикам, пусть едут быстрее! В случае чего мы даже не сможем повернуть назад! — раздраженно воскликнул Пфайфер.
— На этой дороге машину повернуть нельзя, — спокойно пояснил Генрих.
Моторы ревели. Шоферы, не имея возможности разогнать машины, нажимали на газ, и рокот разносился среди гор.
— Теперь нас слышно километров за пять, — словно ненароком бросил Генрих.
— А не лучше ли остановить машину, приглушить мотор и переждать здесь ночь? — голос прославленного оратора утратил басовые нотки.
— Нет, мы сейчас в самом опасном месте.
Все молчали. Бертина дрожала, ее била лихорадка. В полном молчании проехали километров десять. Поворотов стало меньше, и автоматчики, отъехали на указанную дистанцию, метров за сорок от легковой машины. Вот они уже приблизились к скале, которую огибала дорога.
Как неприятно ехать и ехать под нависшими каменными глыбами. Поскорее бы свернуть, увидеть, что впереди нет засады! Идущая впереди грузовая машина уже полускрылась за поворотом… вот исчезла совсем. У всех вырывается вздох облегчения.
И вдруг точно, гром прокатился над горами. Скала словно раскололась надвое, загородив дорогу машинам, а откуда-то сверху на дорогу с грохотом посыпались каменные глыбы, заглушив слабые звуки пулеметных очередей,
Шофер легковой машины на полном ходу затормозил, Генрих почувствовал, как его швырнуло вперед, и он больно ударился подбородком о переднее сидение.
Рванув дверцу машины, Генрих выскочил на дорогу.
Прячась за машину, Генрих прополз до склона шоссе и скатился в кювет. Длинная пулеметная очередь веером трассирующих пуль прошла над ним. Не поднимая головы, Генрих повернулся лицом к скале и вытащил свой крупнокалиберный пистолет, потом осторожно выглянул. Впереди, поперек дороги, припав на задний спущенный скат, стояла грузовая машина. Через ее борт, лицом вниз, перегнулся убитый солдат. Три неподвижных тела лежали у грузовика. И только впереди, возле небольшой глыбы, загородившей дорогу, из кювета зло огрызался немецкий автомат. Прижавшись лицом к земле, Генрих посмотрел налево. В нескольких метрах от него лежал Заугель. Выставив автомат и спрятав голову, он наугад бил по скале. Дальше Генрих заметил тушу Пфайфера, прижавшуюся к камню, за ним, очевидно, лежала Бертина. Генриху показалось, что там промелькнула ее нога в светлом чулке.
Пулеметная очередь снова прошла над головой Гольдринга, но никого не задела.
«Маки хотят прижать нас к земле, чтобы взять живьем», — промелькнуло в голове.
Генрих снова взглянул на Заугеля. Тот немного изменил позу, он лежал теперь так, что было видно его перекошенное животным страхом лицо. Отвратительное лицо палача, который замучил сотни, а может, тысячи людей и будет мучить дальше, получая наслаждение. «Поэт допросов», как назвал его Миллер.
«Лучшего случая не представится». Генрих повернул кисть правой руки с зажатым в ней пистолетом и выстрелил. Заугель качнул головой и ткнулся лбом в приклад автомата.
Прижавшись головой к земле, неподвижно лежал и Генрих. Он поднял ее лишь тогда, когда пулемет внезапно смолк. Но теперь к голове вплотную были прижаты три автоматных дула.
— Встать! Руки вверх!
Генрих встал и увидел, как под дулами автоматов медленно поднимаются из кювета три фигуры — Пфайфер, Бертина, шофер. В сумерках, которые быстро заволокли все вокруг, их лица казались белыми масками.
Один из автоматчиков подошел к Заугелю.
— Готов! — бросил он кому-то из партизан. — В голову!
— Всех связать!
К Генриху подошли двое, один быстро его обыскал.
— Ишь, падаль! Два пистолета имел! — злобно проговорил он, протягивая найденный в кармане маузер и указывая глазами на крупнокалиберный пистолет, лежавший на земле.
— И, вероятно, оба не заряжены.
— Они перед мирными жителями храбрые.
— У, гадина! — один из маки со всей силы ударил Генриха по лицу. Тот упал.
— Хватит вам! — послышался голос. — По машинам и домой! Быстро!
Подталкивая задержанных автоматами, маки подвели Генриха, Пфайфера, Бертину и шофера к машине и приказали сесть на задние сидения. Напротив них уместились два маки с пистолетами наготове. На передних сиденьях еще двое, один из них, очевидно командир, крикнул:
— Возвращаться старой дорогой и не задерживаться.
Машина дала задний ход и так ехала, верно, метров двести, пока маки, сидевший за рулем, не свернул в какую-то узенькую и в темноте почти незаметную расселину. Ехали, не включая фар, переезжали через груды каких-то камней, проваливались передними колесами в глубокие выбоины и снова взбирались в гору. Машину все время бросало из стороны в сторону, и Генрих всякий раз стукался то лбом, то виском о голову Пфайфера.
Наконец машина выскочила из ущелья на ровную дорогу и помчалась с огромной скоростью. Приблизительно через час она остановилась. Маки, который сидел рядом с шофером, открыл дверку и завел с кем-то, не видимым в темноте, приглушенный разговор, потом дверца захлопнулась, машина двинулась дальше.
Лишь поздно ночью они прибыли в горное селение. Пленных вывели по одному и бросили в сарай, где пахло навозом и соломой.
— Никто не ранен? — тихо спросил Генрих, услышав, как щелкнул замок на двери.
— Я — нет, — первым откликнулся шофер.
— А вы, герр Пфайфер?
— О, ради бога, не называйте хоть моей фамилии! — простонал пропагандист.
— У вас отобраны документы, и ваша фамилия все равно известна маки.
Пфайфер не то вскрикнул, не то всхлипнул.
Генрих сел на солому. От удара, каким его угостил маки, страшно болела голова, а левый глаз совсем скрылся за опухолью, все время увеличивающейся.