— О нет, черт побери! Офицер армии фюрера должен умереть красиво. Я покажу им, как умирает настоящий ариец, и призываю вас к этому.
— Ариец не ариец, какое это имеет сейчас значение? А умирать? Разве не все равно, как умирать?
— В своих речах вы призывали к другому. Так ведь?
— Трепать языком, конечно, легко, — зло бросил шофер, — а мы, дураки, слушаем! Эх, мне бы сейчас кружку воды да сигарету в зубы, и тогда я, кажется, охотно проглотил бы и пулю маки. Тем более, что вооружены они нашими же автоматами. Выходит, и пуля будет немецкой! — криво улыбнулся шофер.
Генрих поднялся, подошел к двери и начал стучать в нее ногой.
— Тебе чего? — неприветливо донеслось со двора.
— Позовите начальника караула.
— Обойдемся и без него.
Генрих снова забарабанил в дверь.
— Чего ты там толчешься?
— Я буду стучать, пока ты не позовешь начальника караула, — зло крикнул Генрих.
— Герр офицер, герр офицер! Оставьте, умоляю вас, — испуганно шептал Пфайфер, — они нас убьют.
За дверью послышались шаги, щелкнул замок, и на пороге появился Мельников в сопровождении еще одного маки.
— Чего тебе? — спросил начальник штаба.
— Можете нас судить, можете после суда делать с нами что угодно, но сейчас измываться над нами вы не имеете права! — почти кричал Генрих.
Пфайфер глазами, исполненными животного страха, глядел на маки.
— Кто над вами измывается?
— Со вчерашнего вечера нам не дали ни капли воды, ни куска хлеба, до сих пор не развязали рук.
— На тот свет примут и с пустым желудком.
— Я требую воды, хлеба и сигарет! — кричал Генрих.
— Чего орешь? — Мельников, сжав кулаки, подступил к Генриху — Марш на сено! — приказал он в неожиданно толкнул пленного, Генрих пошатнулся и упал.
В тот же миг Генрих зацепил правой ногой ногу начальника штаба, а левой ударил его что было силы пониже колена. Это был один из приемов джиу-джитсу, которыми хорошо владел Генрих.
Мельников упал как подкошенный, маки, сопровождавший начальника штаба, подбежал к Генриху и с силой толкнул его прикладом в грудь.
«Это уже сверх программы!» — подумал Генрих.
— Ну, погоди, я отплачу тебе! — проговорил Мельников и вышел.
Генрих поднялся, подошел к двери и снова ударил по ней ногой.
— Ради бога! Сядьте! Из-за вас нас всех убьют! — вспылил Пфайфер.
— Я не успокоюсь, пока не добьюсь своего!
Дверь снова открылась, и на пороге появились те же, Мельников и маки. Позади них стояла женщина, которая держала в руках три куска хлеба, кувшин с водой и чашки.
Мельников с автоматом в руке остался у двери, а его спутник стал развязывать пленным руки.
— Ешьте, только побыстрее, нам некогда с вами нянчиться! — нетерпеливо крикнул Мельников.
— А мы вас не задерживаем! — с издевкой ответил Генрих и, откусив кусочек хлеба, запил его глотком воды.
После вкусного обеда, которым его угостили Андре Ренар и этот же Мельников час назад, черствый хлеб буквально не лез Генриху в горло. Шофер и Пфайфер мигом проглотили и хлеб, и воду, а Генрих все еще дожевывал свой ломоть.
— Долго я буду ждать? — Мельников выхватил из рук Генриха чашку.
— Ну и подавись своей водой! — равнодушно бросил Генрих и с удовольствием затянулся сигаретой, которую ему чуть пораньше протянула женщина.
— Связать руки! — приказал Мельников, когда пленные докурили сигареты. Пленных связали, на закрытой двери щелкнул замок.
— Ну, что, полегче стало? — спросил Генрих Пфайфера.
— Я умоляю вас, не надо их больше раздражать! — заскулил пропагандист. — Они и так на нас злы, а теперь еще больше разозлятся.
— Это только начало, увидите как я буду вести себя на суде. А сейчас я попробую уснуть, советую вам сделать то же самое.
Генрих плечом пододвинул солому, устроился на ней и через десять минут спокойно спал.
Вечером снова всех по одному вызывали на допрос. Пфайфера и шофера отпустили быстро, допрос Гольдринга длился значительно дольше. Он продолжался ровно столько, сколько потребовалось, чтобы окончательно уточнить детали намеченного плана. После допроса всем пленным завязали глаза, посадили, в машину и куда-то повезли.
Ехали долго вероятно, часа два. Наконец машина остановилась у какого-то строения. В темноте лишь неясно вырисовывались его контуры. Всех ввели в помещение и неизвестно для чего развязали глаза. Пленные видели сейчас не больше, чем тогда, когда на глазах были повязки.
— Шофер, вы здесь? А вы, герр Пфайфер? А где же Бертина Граузамель? Меня беспокоит, что ее отделили от нас. Может быть, выпустили?
— Вот именно! На ней эсэсовская форма, они ее любят так же, как коричневый костюм штатских национал-социалистов, — мрачно сказал шофер. Пфайфер не то вздохнул, не то простонал.
— Майн герр, — тихо прошептал Генрих, — когда нас везли сюда, мне посчастливилось развязать руки, сейчас я развяжу и вам. Очевидно, это последняя наша остановка на пути к… смерти… Я попробую перехитрить ее. Спустя, некоторое время я попрошусь по интимным делам во двор, когда меня выведут — попробую удрать. Если повезет, сделаю все возможное, чтобы спасти вас.
Генрих развязал руки шоферу, потом Пфайферу. Тот дрожал всем телом.
— Если вам удастся бежать — они убьют нас без суда! — крикнул он и схватил Генриха за рукав — Я не пущу вас, я не позволю рисковать нашей жизнью.
— Хватит вам ныть! — вмешался шофер. Теперь, когда речь шла о жизни и смерти, он не выбирал выражений и совсем непочтительно схватил Пфайфера за плечи — Мы теряем единственную надежду на спасение, а вы мешаете!
Он оттянул пропагандиста от двери и заткнул ему рот рукой. Генрих так же, как днем, в сарае, стукнул в дверь ногой.
— Чего тебе? — послышался голос Мельникова.
— После вашего угощения у меня болит живот, черт вас всех побери! — крикнул Генрих.
Мельников выругался, но дверь открыл. Послышалась команда держать автоматы наготове. Кто-то вошел в помещение и, подталкивая пленного в спину, вывел его во двор. Потом щелкнул замок.
Пфайфер и шофер, затаив дыхание, прислушивались. Но вокруг все было тихо, ни звука, ни шелеста. Лишь минут через пять послышались восклицания, топот.
— Стой! Лови!
Один выстрел, второй, пулеметная очередь. Все удалилось, стихло.
Когда через час начальник шестого штуцпункта лейтенант Швайцер увидел Гольдринга, он ужаснулся. С подбитым глазом, окровавленными руками, Генрих мало напоминал офицера по особым поручениям, которого лейтенант не раз видел в штабе.
— Немедленно свяжите меня со штабом дивизии! — приказал Гольдринг.
Лейтенант вызвал штаб.
— Говорит обер-лейтенант фон Гольдринг. Да, да… Об этом потом… Не прерывайте меня и слушайте, дорога каждая минута… Передайте генералу, что нас всех вчера захватили маки. Я бежал из плена. Герр Пфайфер и шофер находятся в нескольких километрах от шестого штуцпункта, утром их расстреляют. Я прощу немедленно выслать роту егерей, дорогу я знаю, поведу сам. Ради бога, не мешкайте, дорога каждая секунда.
Генрих положил трубку и упал на стул.
— Сигару! Со вчерашнего вечера не курил!
Но у лейтенанта Швайцера сигар не было. Пришлось удовлетвориться дешевой сигаретой.
— На ваши поиски брошено несколько отрядов, — сообщил лейтенант, увидев, что его неожиданный гость пришел в себя.
— В штабе дивизии уже все известно?
— Лишь то, что на машину наскочили маки. Но труп лейтенанта Заугеля навел всех на мысль, что и с остальными пассажирами произошло большое несчастье.
Рота егерей прибыла, как показали часы, за сорок пять минут. Вместе с ней на машине Генриха, которую вел Курт, приехал и Лютц.
— Вот к чему привело твое легкомыслие! — еще с порога набросился он на приятеля.
— А при чем тут мое легкомыслие?
— Надо было взять больше охраны и не выезжать вечером.
— Карл! Ты, забыл, что об охране должен был позаботиться Заугель, покойный Заугель, я был лишь пассажиром. На том, чтобы ехать вечером, настаивал сам Пфайфер, но обо всем этом потом. Сколько прибыло солдат?
— Сто шестьдесят человек и десять ручных пулеметов, — отрапортовал командир роты.
— Карту!
Расстелив карту, такую же, как та, которую он вчера внимательно изучил с Андре Ренаром и Мельниковым, Генрих стал отдавать распоряжения.
— Вы, герр обер-лейтенант Краузе, берите взвод и наступайте по этой дороге. Будете главной колонной. Если вашу колонну не обстреляют, что маловероятно, вы свернете от селения налево, чтобы отрезать маки дорогу в горы. Я приму команду над двумя взводами и буду наступать вслед за вами, на правом фланге, а теперь действуйте.
Привыкшие к горным операциям, егери шли быстро, почти неслышно. Когда до селения осталось метров пятьсот, взвод под командой лейтенанта Краузе свернул налево. Генрих подал команду, и два взвода тихо рассыпались цепью. В это время застрочили пулеметы партизан. Генрих залег рядом с Лютцем.
— Слева перебежками вперед! — подал он команду.
Не ослабляя огня на правом фланге, партизаны с неожиданной силой набросились на левый. «Это уже вопреки плану! Мельников доиграется, пока его окружат!»- нервничал Генрих и перебежками стал продвигаться вперед.
Партизаны прекратили огонь так же внезапно, как и открыли. Когда минут через десять рота егерей с криком ворвалась в небольшое селение, состоявшее всего из нескольких домиков, там не было ни единой живой души.
Генрих и Лютц подбежали к каменному сараю, сбили замок.
— Герр Пфайфер, вы живы? — крикнул Генрих. Лютц посветил фонариком. Прижавшись друг к другу, в углу сидели шофер и почти потерявший от страха сознание пропагандист.
— О герр обер-лейтенант! — наконец пришел в себя Пфайфер. И с ревом, похожим на рыдание, упал на грудь Генриха.
Лютц и Генрих вывели Пфайфера на воздух, поддерживая, словно больного, под руки. Рядом с большой дверью, из которой они только что вышли, находилась маленькая, распахнутая настежь. Лютц заглянул в нее, посветил фонариком и вскрикнул. Генрих подбежал к нему. У порога лежала Бертина Граузамель.