Мысленно перебрав всех своих знакомых, графиня вдруг вспомнила последние странички иллюстрированных журналов. Ну конечно же! Подобные лица смотрели на нее с рекламных афиш, которые призывали молодоженов механизировать свой быт: молодая женщина с пылесосом в руках… молодая женщина возле стиральный машины… «ваш пол будет всегда блестеть как зеркало»… «покупайте наши механические полотеры», «приобретайте сбиватели для коктейлей, и ваш муж не будет завсегдатаем, клубов и ресторанов»…
Графиня прикусила губу, пряча злорадную усмешку… но на сердце у нее ни стало легче. Правда, лицо стандартное, но от нее веет юностью и каким-то особым уютом. Это может привлечь человека, который, проведя бурную молодость, ищет тихого семейного счастья.
Софья Лерро тоже стремилась к семейному уюту и не скрывала этого. С простодушной откровенностью она созналась, что готова даже прибегнуть к услугам брачной газеты. А когда Мария-Луиза попробовала высмеять это ее намерение, девушка начала горячо отстаивать свою точку зрения, и барон Штенгель ее поддержал, после чего Софья заспорила еще ожесточеннее.
— А что же делать девушкам, которые сидят в такой дыре, как я? Ждать, пока появится прекрасный принц? Так бывает только в сказках, а не в жизни. Мне уже двадцать три года… сколько я могу еще ждать? Если мы случайно знакомимся с мужчиной в театре или в гостиной наших друзей, а потом выходим за него замуж — это считается приличным. Если же мы знакомимся с помощью объявления, такое знакомство — уже плохой тон. Но меня никто не заставит выйти замуж за первого, кто откликнется на мое объявление.
За мной остается право выбора. И я поступаю откровенно и честно, когда говорю да, я хочу выйти замуж! А другие скрывают свои желания, а сами ловят женихов!
Мария-Луиза покраснела, расценив эти слова как намек. Но глаза Софьи смотрели с такой простодушной откровенностью, что графиня успокоилась. «Она слишком глупа, чтобы догадаться».
Самого Лерро, к огромному огорчению Генриха, не было дома. Но обед прошел весело, непринужденно, и даже всегда молчаливый Штенгель под конец немного оживился и стал разговорчив.
То, что Штенгель после каждого нового блюда расхваливал кулинарные способности Софьи, поддерживал ее в споре, обеспокоило графиню.
— Вы бы подыскали ей жениха среди знакомых офицеров. Ведь она хорошенькая и, как говорит барон Штенгель, не бедная, — совершенно серьезно уговаривала Генриха графиня, возвращаясь в замок.
Вот тогда-то в голове Гольдринга и возникла идея, женить Кубиса.
— Если вы осуществите свой план — я обещаю вам пост неизменного друга дома, — кокетничая, проговорила графиня.
— Боюсь, что Штенгель не утвердит меня в этой должности.
— Надо приучить его к мысли, что вы неотъемлемая часть моего приданого.
— Барон придерживается чересчур патриархальных взглядов на семейную жизнь.
— Вот вы и поможете мне перевоспитать его. Он испортил себе вкус, глядя на эту мещаночку! А Кубису она как раз под стать. Софья уравновесит его. Я завтра же заеду к ней, уговорю пригласить Кубиса и так распишу его, что она влюбится, даже не глядя.
На следующий день, собравшись на прогулку, графиня зашла к Генриху.
— Даю вам на сегодня отпуск. У нас с Софьей будет интимный женский разговор, вы помешаете нам.
— А не слишком ли вы форсируете события? — спросил Генрих.
— У меня правило: не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. Я уверена, барон, что ваша невеста совершила непоправимую ошибку, не обвенчавшись с вами, сразу же после помолвки. Я не стала бы полагаться на вашу верность.
— Вы такого плохого мнения обо мне!
— Наоборот, хорошего. У одного писателя я вычитала чудесный афоризм. «Постоянство, — говорит он, — признак ограниченности». Поставьте вместо слова «постоянство» слово «верность». Я уверена, что вы найдете кареокую итальянку, а у вашей Лоры — так, кажется, ее зовут? — останется лишь подаренное вами обручальное кольцо… Кстати, почему вы не носите своего?
— Бросил куда-то в чемодан…
— Бедная Лора! — рассмеялась графиня.
В коридоре послышались быстрые шаги, кто-то постучал в дверь, и в комнату вошел веселый, возбужденный Матини. Увидев графиню, он смутился.
— Простите, я постучал, но… растерянно извинялся он.
Графиня холодно кивнула головой и вышла.
— Как нехорошо вышло, я вошел так неожиданно. Она, кажется, обиделась?
— Ее могли обидеть лишь твои извинения, подчеркивающие неловкость положения. Да ну ее к черту! Лучше скажи, что с тобой? Ты прямо весь сияешь!
— Еще бы! Все кончилось отлично: акт о смерти Ментарочи написан и главный прозектор его подписал. А сам Ментарочи, вероятно, уже давно в горах.
Генрих свистнул.
— Как это произошло? Когда?
— Он бежал на рассвете. Правда, немного раньше, чем ты советовал, но я воспользовался счастливым случаем: у прозектора было много вскрытий, и он подписывал документы, не очень вникая в их суть… Но что с тобой? Ты недоволен?
— Самое худшее, что ты мог сделать, это сейчас отпустить Ментарочи к партизанам!
— Но зачем же мы тогда забрали его из СС? Для того, чтобы выпустить? Ведь так?
— Я просил выпустить Ментарочи только после того, как я разрешу!
— Да какая разница! Как раз в это время выкопали братскую могилу и хоронили покойников…
— А завтра провокатор, раз уже выдавший Ментарочи, сообщит Лемке: Ментарочи, которого арестовало гестапо, снова в горах, жив, здоров! Лемке начнет проверять, увидит акт о смерти, последовавшей во время операции…
— Боже, что я наделал! — Матини побледнел — Какой же я идиот!
Генрих нервно зашагал по комнате. Матини, обхватив голову руками, неподвижно сидел на диване, уставившись в пол.
— Скажи точно, в котором часу ты его отпустил?
— На рассвете, часов в шесть. Я дал ему гражданскую одежду, немного денег, пистолет…
— Знаешь куда он пошел?
— Нет!
— Условились о дальнейших встречах?
— Тоже нет. Он пожал руку… мы даже поцеловались, но ни слова друг другу не сказали.
Генрих снова зашагал по комнате, на ходу бросая отрывистые фразы.
— Положение хуже, чем ты предполагаешь. У Лемке акт о смерти, а человек жив. Кубис сошлется на то, что мы его уговорили выдать арестованного. Я, ты и Лютц! Какой вывод сделает Лемке? Что есть организация, содействующая партизанам. Ведь нас трое…
— Я пойду к Лемке и всю вину возьму на себя. Скажу, что недоглядел, Ментарочи бежал, а я, боясь ответственности, спасая себя…
— Не говори глупостей! Дождаться почти конца войны и погибнуть из-за собственной неосторожности. Мы что-нибудь придумаем! Должны придумать! Нет такого положения, из которого не были бы выхода…
— Я тебе его предложил. Это единственный выход, который у нас есть.
— Ты когда-нибудь видел, как мелкие зверушки, загипнотизированные взглядом змеи, сами идут к ней в пасть? Вот твой выход! А мы найдем, должны найти что-то такое… Погоди, погоди, дай мне подумать немного… Знаешь что? Иди сейчас к Лютцу и предупреди его обо всем, а я тем временем проверю одну вещь… Возможно, это и будет выход! Только обещай — ни единого шага, не посоветовавшись со мной!
— Обещаю!
— Я позвоню Лютцу. А теперь не хочу терять времени, чем скорее мы что-нибудь решим…
Матини поднялся и направился к двери, но на пороге остановился, окинул Генриха печальным взглядом.
— Я так люблю тебя и Карла, и вот из-за меня…
— Если хочешь, во всем виноват я. Не продумал наш план до мельчайших деталей, не поговорил с Ментарочи, думал — успею, и вот… Впрочем, извиняться друг перед другом будем потом, а сейчас… сейчас уходи!
Безнадежно махнув рукой, Матини вышел.
Оставшись один, Генрих смог спокойно обдумать план, который зародился у него в голове во время разговора с Матини.
Да, кажется, это единственный выход! И действовать надо немедленно! Только время решит сейчас успех всего дела. Он, кажется, не ошибается в своих догадках… А что, если ошибается? Тогда придется изобретать новый вариант. И как можно быстрее. А чтобы все проверить, надо…
Генрих нажал кнопку звонка и вызвал Курта
— Позови Лидию и проследи, чтобы сюда, пока мы будем разговаривать, никто не заходил. Даже ты!
Курт встревоженно и вопросительно поглядел на Генриха, но, заметив, что обер-лейтенант раздражен, не решился ни о чем спросить и молча вышел.
Не прошло и минуты, как появилась Лидия.
— Вы звали меня, синьор? Я вас слушаю! — голос девушки звучал весело, приветливо, как всегда, даже чересчур спокойно для такой живой девушки, как Лидия.
— Садитесь, пожалуйста, разговор у нас будет длинным. — Генрих придвинул девушке стул. — Вы не догадываетесь, о чем я буду говорить?
— Нет, синьор! Но, надеюсь, вы довольны мною. — Лидия опустила глаза, пряча чуть встревоженный блеск глаз.
— Я слышал от Курта, что вы собираетесь за него замуж!
Лицо Лидии зарделось.
— Мы договорились подождать до конца войны…
— Вы его любите?
— Если девушка дала согласие…
— А он вас?
— Любит! — не задумываясь, ответила Лидия.
— Тогда я очень жалею, что все так вышло. Я хорошо отношусь к Курту и хотел, чтобы его жизнь сложилась счастливо, но…
— Вы хотите сказать, что ему не позволят жениться на девушке итальянке? — с вызовом спросила Лидия.
— Я хочу сказать, что вы никогда не поженитесь! Никогда! И не потому, что кто-то не разрешит, а потому… — Генрих остановился, сделал паузу и продолжал, отрубая слово от слова, — потому что тотчас после нашего разговора я вынужден буду арестовать вас и отправить на допрос!
Лидия вздрогнула, словно ее неожиданно хлестнули нагайкой. В черных глазах блеснул злой огонек.
— У вас для этого нет никаких оснований. Все ваши вещи, кажется, целы. Я уже год живу у графини, и за это время, кажется, не пропала ни одна мелочь.
— Не прикидывайтесь! Вы знаете, что я имею в виду!
— Я знаю лишь то, что я ни в чем не виновата!
— Это вы будете доказывать на допросе в гестапо.