— Я слишком долго ждал встречи с вами, герр оберст, чтобы откладывать этот разговор даже на миг… По документам, с которыми, я вижу, вы уже ознакомились, я — Комаров Антон Степанович, лейтенант Советской Армии… Нет, нет, это не фальшивка. Мне собственноручно вручили эту книжку в штабе соединения, хотя в действительности я Генрих фон Гольдринг. Сын известного вам барона Зигфрида фон Гольдринга, который когда-то имел честь состоять с вами, герр оберст, в очень близких дружеских отношениях. Глаза юноши впились в широкое лицо оберста.
Бертгольд не в силах был скрыть волнение. Даже его адъютант, забыв об осторожности, машинально снял руку с кобуры и всем корпусом подался вперёд, словно боясь пропустить хоть слово из этого не совсем обычного разговора.
— Но как сын барона фон Гольдринга оказался в Красной Армии? Как вы — превратились в Комарова? Да вы сидите. Верно, устали и, вполне естественно, волнуетесь.
— Да, я не стыжусь признаться, что волнуюсь. Слишком много изменений в моей не столь уж долгой жизни. И слишком долго дожидался я этой встречи. Если у герр оберста найдётся сейчас немного свободного времени, чтобы выслушать более подробный рассказ… О, поверьте, я бесконечно счастлив, что могу назвать, наконец, своё настоящее имя…
— Так же, как и я услышать его. Вы даже не представляете, как оно меня взволновало. Встретить единственного сына своего самого близкого друга, друга далёкой молодости! Сына такого преданного сослуживца! Да ещё при таких обстоятельствах. Генрих фон Гольдринг!
— Это имя мне надо было забыть на долгое время, и сейчас, произнесённое вами, оно напоминает мне о ласковом голосе моего отца. И я, и я…
На глаза Генриха набежали слезы. Заметив это, Коккенмюллер поднёс ему стакан воды. Юноша выпил её залпом и немного успокоился.
— Как вам известно, герр Бертгольд, — продолжал он, мой отец Зигфрид фон Гольдринг сразу же после мировой войны стал работать в ведомстве, в котором в то время служили и вы. В тысяча девятьсот двадцать восьмом году по личному приказу оберста Александера, шефа известного вам ведомства, мой отец был откомандирован в Россию. Мне было семь лет, но я ясно помню летний вечер, большую виллу, вас возле какой-то красивой дамы. Уже потом отец объяснил мне, что это была прощальная вечеринка, которую вы устроили в его честь у себя на вилле, Вильгельмштрассе, двадцать два. Не правда ли, отец не ошибся, назвав мне этот адрес, когда впоследствии, уже в России, рассказывал мне о своём прощальном вечере на родине?
— У вас чудесная память! — прервал его Бертгольд. Я как сейчас вижу вашего отца, а вместе с ним и вас, непоседливого малыша. И хотя вы теперь уже взрослый человек, но я узнаю черты того мальчика, который так потешал всех нас, взрослых, во время этого прощального вечера. Вот, оказывается, почему меня так поразило ваше лицо. Ну, конечно же, это рот Зигфрида. Всегда упрямо сжатый, слишком маленький на его большом лице рот. У вас черты тоньше, и разрез глаз скорее материнский, чем отцовский. Это и помешало мне сразу уловить семейное сходство… Но, извините, я вас прервал, я так взволнован этими воспоминаниями!
— Не более, чем я, герр оберст. Вот почему я и прошу разрешить мне ещё немного, остановиться на этих детских воспоминаниях. Это поможет вам восстановить в памяти некоторые обстоятельства, предшествовавшие нашему отъезду. Вы, верно, припоминает время, когда мы оставили родину, — тысяча девятьсот двадцать восьмой год — и то, что отец выехал в Советскую Россию как иностранный специалист? Полковник утвердительно кивнул головой:
— Большевики тогда охотно приглашали иностранных специалистов. Золотая пора для нашей разведки!
— К сожалению, она быстро кончилась.
— Но меры предосторожности необходимы были уже и тогда. Вот почему и в дипломе, и в рекомендациях фирмы Бауэра стояла фамилия Залесского, Станислава Залеского. Поляка по происхождению. Меня, конечно, тоже перекрестили. Я и до сих пор помню, как задолго до отъезда отец ежедневно внушал мне, что моё настоящее имя не Генрих, а Юзеф, что фамилия моя Залесский, что я не немец, а поляк.
— Это было безумие — брать вас с собой, в эту варварскую страну!
— Вы забываете, что после смерти матери отец никогда со мной не разлучался, что ехал он в Россию не с каким-либо определённым поручением, а с заданием оставаться там как можно дольше.
— Я предложил Зигфриду оставить вас у меня…
— Вы тогда крайне неосторожно завели этот разговор в моём присутствии! Помните, как я расплакался и уцепился за руку отца?
— О, какая память! — восторженно вырвалось у Бертгольда.
— А фрау Эльза, ваша жена, выбранила вас обоих. Надеюсь, она в добром здоровье?
— Она очень обрадуется, узнав о нашей встрече.
— Передайте ей искренний привет от меня! И вашей дочери, которой я так надоедал, дёргая её за косички. Золотоволосая малютка Лора…
— О, Лора сейчас уже девушка на выданье. Как течёт, как быстро течёт время!
Оберст Бертгольд окончательно расчувствовался. Лишь присутствие Кокенмюллера сдерживало его сейчас от подробного рассказа о своей Лорхен. Усилием воли оберст отогнал это искушение. Лицо его снова стало непроницаемо спокойным, как всегда в присутствии подчинённых. Сохранять на своём лице это выражение оберст считал такой же служебной обязанностью, как и носить мундир застёгнутым на все пуговицы.
Почувствовав перемену в настроении своего собеседника, Генрих дальше рассказывал сжато, не вдаваясь в лирические отступления.
— Я отнял у вас много времени, герр оберст, и потому сейчас коротко расскажу вам то, о чём подробнее напишу в своей докладной записке. Сперва отец работал как инженер электрик в Донбассе, затем его перевели на Урал, в тысяча девятьсот тридцатом году, по выражению русских, «перебросили» на строительство большой гидроэлектростанции. Вы знаете какой, герр оберст, ибо именно с этого момента, как мне позже говорил отец, он поддерживал с вами непосредственно радиосвязь и почтовую связь через нашу агентурную сеть.
— Абсолютно точно! — подтвердил оберст. — Связь между нами была теснейшая, и мы были довольны друг другом.
— В тысяча девятьсот тридцать четвёртом году отец, выполняя волю высшего начальства, добился перевода на Дальний Восток. В это время он уже принял русское подданство.
— Мне это известно.
— Но после переезда на Дальний Восток непосредственная связь с вами прервалась. Все связи поддерживались через известных вам особ. Бертгольд молча склонил голову.
— С тысяча девятьсот тридцать седьмого года я уже активно помогал отцу. Он научил меня шифровать донесения и расшифровывать получаемые инструкции.
— Очень легкомысленно со стороны такого опытного разведчика, как Зигфрид!
— Но согласитесь, герр оберст, у отца было слишком много работы и слишком мало помощников, — заступился за отца Генрих. — К тому же он воспитал меня истинным патриотом Германии, знал, что никакие обстоятельства не заставят меня выдать его тайны.
— Продолжайте, продолжайте! — поощрял оберст.
— Всё шло как нельзя лучше, но в тысяча девятьсот тридцать восьмом году случилось несчастье: чекисты напали на след, приведший их к явочной квартире, и арестовали агентов, которые могли выдать отца. Бежать инженер Залесский не мог, но отец решил во что бы то ни стало спасти меня: он достал мне документы на имя Антона Степановича Комарова, воспитанника детского дома, комсомольский билет в отправил меня в Одессу, где я и поступил в военную школу, которую закончил накануне войны. Вполне естественно, что за всё время обучения в военной школе я не поддерживал с отцом почтовой связи. Лишь иногда через агентов он присылал мне краткие сообщения о себе. Последнее известие было для меня трагичным: отец переслал мне вот эти документы и на отдельном листке несколько наспех набросанных строк. В записке он сообщал, что раскрыт и вынужден принять яд, пока не арестован, а меня заклинал отомстить большевикам за его смерть.
Голос Генриха задрожал, и Коккенмюллер снова бросился к графину с водой. Бертгольд встал, склонил голову и простоял так несколько секунд.
— Очень благодарен вам, герр оберст! — Генрих выпил глоток воды и отодвинул стакан. Губы его решительно сжались. — Так вот, разрешите продолжать… Вам ясно, что работать вместо отца я не мог, хотя поклялся всю свою жизнь отдать на благо фатерланда. Оставалось ждать удобного момента, и война приблизила его. На фронте я был назначен командиром взвода. Своё знание немецкого языка я, конечно, скрывал… Несколько дней тому назад мне случайно довелось присутствовать на допросе одного немецкого фельдфебеля, захваченного в плен. Вот тогда-то я и услышал ваше, знакомое мне ещё с детства имя и узнал, что вы работаете в штабе корпуса. Конец вы знаете…
— А если бы вы не узнали об этом?
— Перейти в родную армию я решил давно. То, что я услышал на допросе пленного немецкого фельдфебеля, лишь ускорило дело. Конечно, я не мог не воспользоваться таким счастливым стечением обстоятельств. Отпадает необходимость длительной проверки: ведь вы были близким другом моего отца, а меня знаете с детства!
— Разумно, разумно, мой мальчик! Хотя… несколько рискованно. Ведь тебя могли убить.
— Эта мысль угнетала меня более всего. Но, поверьте, герр оберст, не смерти я боялся. Я боялся того, что погибну от пули родного мне германского солдата, буду похоронен вместе с врагами, под чужим именем, не отомстив за смерть отца…
— О, понимаю! Но теперь, когда ты среди своих…
— У меня такое чувство, как будто я вернулся в родную семью!
— Да, да, сын моего погибшего друга может считать меня своим вторым отцом.
— Я боялся надеяться… О, герр оберст, вы даже не представляете всего, что я сейчас чувствую! В последнем письме, лежащем перед вами, отец завещал мне найти вас и во всём слушаться ваших советов… Теперь я могу сказать — родительских советов!
Генрих вскочил, сделал шаг вперёд и остановился в нерешимости. Бертгольд сам подошёл к нему и крепко пожал обе руки юноши.