— А когда ты сможешь выехать?
— Хоть сейчас. Утренний обход я уже сделал. Предупрежу только ассистента.
— Тогда я подожду тебя здесь. Вместе поедем к генералу и доложим, что мы готовы.
Матини по телефону вызвал своего помощника, отдал ему распоряжения. Минут через десять друзья направлялись к штабу. Курта Гольдринг послал в замок, приказав захватить автомат, плащ и передать записку графине. В ней Генрих коротко сообщал Марии-Луизе, что едет в Пармо парламентёром к партизанам и надеется освободить графа, Штенгеля и остальных заложников.
И генерал, и представитель командования были довольны, что парламентёры так быстро собрались.
— Помните, Штенгеля вы должны освободить во что бы то ни стало, — подчеркнул генерал, давая последние наставления. — Если гарибальдийцы не согласятся на ваши предложения, предупредите их мы сожжём и сравняем с землёй села, где живут семьи партизан.
— Думаю, что нам не придётся прибегать к угрозам, уверенно произнёс Матини.
— Очень хотел бы, — сухо произнёс генерал. Ему было неловко перед парламентёрами, и он старался скрыть это за холодными официальными словами. Но, прощаясь, Эверс не выдержал:— Видит бог, как не хотелось мне посылать вас в эту опасную поездку! — тихо сказал он Генриху. В обеденное время машина выехала из Кастель ла Фонте.
— Ты передал записку графине? — спросил Генрих Курта.
— Я вручил её горничной, графиня спала.
Садясь в машину, Генрих и Матини ещё раз проверили свои пистолеты и теперь всё время насторожённо поглядывали на дорогу, не прекращая разговора.
— Не боишься попасть черту в зубы? — спросил Матини по-русски.
— Не так страшен черт, как его малюют! — тоже по-русски ответил Генрих.
— Признайся, а сердце ёкает?
— Если нам удастся спасти несчастных, которых захватил Функ, я сочту себя компенсированным за все пережитое. Матини крепко пожал руку Генриха.
— Надеюсь, нам повезёт.
За разговором время бежало незаметно, и оба удивились, что так быстро доехали до Пармо.
В штабе полка, куда они зашли, их ожидал неожиданный и очень приятный сюрприз. Полчаса назад кто-то позвонил в штаб и просил передать парламентёрам, что гарибальдийцы согласны начать переговоры. Представители штаба должны выехать, из Пармо на север. На десятом километре выйти из машины и пройти метров сто до источника под высокой гранитной скалой. Там их будут ждать парламентёры от гарибальдийцев, — сообщил дежурный.
— По дороге на север. На десятом километре остановишься, — приказал Генрих Курту.
— Похоже на то, что гарибальдийцы узнали о нашем приезде ещё до того, как мы выехали из Кастель ла Фонте. Ничего не понимаю. А вы, Матини?
— Ещё меньше. И, признаться, чувствую себя неважно. Ведь о поручении знали всего пять человек — генерал, представитель командования, Миллер, вы и я! Возможно, ещё Лютц. Кто-то предупредил партизан. На меня, как на полуитальянца, падает подозрение…
— Но ведь мы с вами не разлучались ни на минуту. Я могу это засвидетельствовать.
— Вы думаете, для Миллера, а тем паче для Кубиса, который меня ненавидит, этого будет достаточно?
— А разве мы обязаны сообщать им, как разыскали парламентёров? Выполнили поручение, и всё! А каким путём — это уже наша дипломатическая тайна.
— Десятый километр! — взволнованно и почему-то шёпотом предупредил Курт, останавливая машину.
— Ну что ж, выбрасывай белый флаг и жди тут, пока мы не вернёмся.
Генрих и Матини взяли в руки небольшие белые флажки и пошли к едва заметной тропочке, видневшейся справа от дороги. Минут через десять перед ними выросла высокая голая скала, и офицеры услышали рокот воды, свидетельствующий о близости водопада.
С небольшого горного плато, на котором стояли Генрих и Матини, открывался изумительный вид. Прозрачный осенний воздух раздвинул горизонт, и на фоне голубого неба чётко вырисовывались причудливые горные вершины. Покрытые густой шапкой лесов и совсем голые, они громоздились одна над другой, позолоченные солнечными лучами, и каждая из них вбирала и отражала лучи по-своему: ровным светом поблёскивали грани голых вершин, словно объятые пожаром, пылали склоны, одетые в дубовые леса, — горячим кармином пламенели буковые рощи, мягкое изумрудное сияние стояло над равнинами. Внизу виднелось Пармо, похожее на пасеку с разбросанными ульями. А от него вверх тянулась дорога, по которой Генрих и Матини только что приехали. Блеснув на солнце ослепительной серебряной лентой, она, словно в туннель, ныряла в густую зелень придорожных деревьев, потом выскальзывала на поверхность и, сделав крутой поворот, огибала скалу, чтобы блеснуть ещё раз и скрыться из глаз.
— Как красиво, как тихо! — вырвалось у Матини.
— Вот так бы стоять здесь, позабыв обо всём на свете, и любоваться! — подхватил Генрих.
— А тут приходится воевать, — раздался за спиной незнакомый голос.
Генрих и Матини вздрогнули от неожиданности и стремительно повернулись. Перед ними стояли двое с белыми повязками на рукавах. Первый, очевидно старший, в простой крестьянской поношенной одежде был брюнет небольшого роста, с усталым, но приветливым лицом, на котором розовел недавний шрам. Он протянулся от правого виска, через всю щеку, и заканчивался возле губ.
Взглянув на второго парламентёра, Генрих чуть не вскрикнул — низкий лоб, эти неимоверно широкие, мохнатые брови… Нет, он не ошибается, это тот самый итальянец, которого Генрих видел в приёмной Миллера на следующий день по приезде в Кастель ла Фонте. «Провокатор!»— мелькнула мысль. Громко Генрих спросил:
— Мы видим перед собой парламентёров отряда гарибальдийцев?
— Мы и есть! — широко улыбнулся партизан со шрамом.
— А мы парламентёры штаба дивизии генерала Эверса, обер-лейтенант фон Гольдринг и обер-штабсарцт Матини, по-военному отрекомендовался Генрих.
— Ой, даже слушать страшно! — опять широкая и чуть насмешливая улыбка промелькнула на губах партизана со шрамом. Второй партизан из-под мохнатых бровей внимательно смотрел на Генриха.
— С кем имеем честь говорить? — спросил Матини.
— С представителями отряда гарибальдийцев. А фамилии свои мы позабыли.
— Вы, конечно, знаете, по какому делу мы прибыли сюда? — спросил Генрих.
— Догадываемся.
— Мы согласны обменяться заложниками. Обещаем отпустить столько же задержанных, сколько отпустите вы, произнёс Генрих сухим официальным тоном, хотя ему неудержимо хотелось подойти к этому человеку со шрамом, державшемуся так спокойно, уверенно, и крикнуть ему: «Берегись! Враг рядом!»
— Выходит, один на один, — наконец подал голос второй партизан с мохнатыми бровями.
— Да! Человек со шрамом только свистнул.
— Тогда вы прибыли несколько преждевременно, придётся подождать, пока мы наловим столько ваших офицеров, сколько полковник Функ взял людей в Пармо… Думаю, ждать придётся недолго — среди нас есть отличные офицероловы.
— Я вынужден от имени командования предупредить, если вы не согласитесь на наши условия, несколько населённых пунктов будут сожжены… а население…
Но Генрих не кончил. Человек в крестьянской одежде побледнел, шрам от недавней раны стал ещё заметнее.
— Вы пришли сюда диктовать условия? Если так, разговоры между нами излишни.
— Погодите. Нельзя же так резко! Мы пришли для переговоров, а переговоры зачастую напоминают торг, — примирительно вставил Матини.
— А мы торговать людьми не привыкли. И с такими мастерами торговли человеческими жизнями, как вы, наверняка проторгуемся, — голос человека со шрамом звучал насмешливо, на губах играла презрительная усмешка. У нас условие одно: мы отдаём вам ваших, вы нам наших.
— Но у нас больше пятидесяти заложников…
— Пятьдесят четыре, — уточнил партизан.
— А у вас только одиннадцать, — напомнил Генрих.
— Одиннадцать? Откуда вы взяли? У нас только трое.
— Давайте подсчитаем, — предложил Генрих — У вас находятся: граф Альберто Рамони…
— Есть!
— …Оберст Функ…
— Которого давно пора повесить!
— Офицер Штенгель…
— Барон Штенгель, — поправил партизан со шрамом.
— И восемь человек личной охраны графа.
— Вы и этих хотите получить? Не выйдет! Ведь это наши итальянцы, а с ними у нас особые счёты. Как люди религиозные и богобоязненные, мы не можем допустить, чтобы черти так долго тосковали по ним на том свете. Итак, речь идёт только о троих. Но о каких! Граф, барон, полковник! А что вы можете нам предложить? Простых рабочих и крестьян, мелких ремесленников… Разве не обидно будет узнать графу, что его выменяли на одного рабочего? Да он вам этого никогда не простит! За него одного надо дать тридцать, если не больше, человеческих душ! Ну, барон тоже знатного рода! Правда, подешевле графа, но душ двадцать стоит взять. А полковник пойдёт всего за четверых! Даже обидно для такого выдающегося полковника, как Функ! Он так храбро воюет с мирными, ни в чём не повинными людьми! Впрочем, как во всяком торге, мы сделаем скидку. Где наша не пропадала! Но — улыбка исчезла с губ партизана, и голос стал суровым, грозным, — если вы хоть одного из ваших заложников тронете или не согласитесь на наши условия — знайте, будут висеть ваши графы и бароны вниз головами!
— Условия, выдвинутые вами, мы не вправе принять, не согласовав с нашим командованием. Но если командование их примет, каков будет порядок обмена заложниками?
— А таков — завтра утром вы на машинах привезёте своих заложников сюда. Зачем людям уставать и карабкаться на гору? Машины остановите за километр отсюда. Никакой охраны не должно быть. Людей приведёте к водопаду. Это будет для них, как говорят французы, утренний променад. А мы сюда же доставим ваших. Вот и всё! Но, предупреждаю, если вы хоть одного заложника задержите или покалечите, то же самое мы сделаем с вашими. А теперь согласовывайте со своим начальством.
— Завтра утром мы дадим ответ, — бросил Генрих и, откозыряв, пошёл. Матини за ним. Усевшись в машину, парламентёры расхохотались.