Майор Шульц самодовольно улыбнулся и вместо ответа протянул Генриху пистолет.
– Нет, теперь ваша очередь, я буду стрелять после вас.
Почти не целясь, майор Шульц выстрелил трижды. Одна бутылка была разбита, у второй срезано горлышко, третья пуля прошла рядом с бутылкой, не задев её.
– Не дурно, – похвалил генерал Даниель.
– Вам стрелять, барон, – пригласил Шульц.
Гольдринг вынул из кобуры офицерский вальтер и встал в позицию.
– Вы хотите стрелять из этой хлопушки? – удивился Коккенмюллер.
– А разве правила запрещают это?
– Нет, но я держу пари, что из этого вальтера и за десять шагов не попасть в горлышко бутылки, – настаивал Коккенмюллер. Несколько офицеров поддержали его.
– Вы ставите себя в худшие условия, чем остальные участники соревнования, – бросил и генерал Даниель.
– Но офицер, герр генерал, должен владеть всяким оружием как можно лучше. Я скорее соглашусь проиграть майору Шульцу десять бутылок за каждый выстрел, чем соглашусь стрелять из другого пистолета.
– Ловлю вас на слове, десяток бутылок за каждый выстрел! – воскликнул Шульц.
Гольдринг молча поднял пистолет, и в тот же миг прозвучали три выстрела. Первая бутылка была разбита, две другие остались без горлышка.
– Скверно! – поморщился Гольдринг, словно не слыша восторженных восклицаний присутствующих. – Поставьте новые бутылки, – попросил он ефрейтора.
Три новых выстрела вызвали всеобщий восторг. Горлышки трех бутылок были срезаны, словно ножом.
– Выигрыш пятьдесят бутылок, проигрыш – десять. Сорок бутылок коньяка с майора Шульца! – весело выкрикнул арбитр.
Кругом захохотали. Всем была известна скупость майора, и сейчас все с интересом наблюдали, как его длинное лицо покрывалось красными пятнами.
– За майором Шульцем ещё три выстрела, – напомнил Генрих. – Вальтер при вас, майор?
Шульц беспомощно схватился за кобуру и покраснел ещё больше.
– Было условлено стрелять из парабеллума, – запинаясь проговорил он.
Генрих весело рассмеялся.
– Я пошутил, говоря о десяти бутылках, майор, с меня хватит и одной.
– Тогда разрешите пригласить вас в девять часов вечера распить со мной выигранную вами бутылку.
Шульц поклонился так церемонно, словно приглашал Генриха по крайней мере на роскошный банкет.
– Сочту за честь для себя. Буду ровно в девять. – Генрих наклонил голову, стараясь скрыть насмешливый блеск глаз.
– А знаете, барон, я не хотел бы быть вашим противником на дуэли! – пошутил Коккенмюллер, когда они вместе с Генрихом возвращались в штаб. – И знайте, сегодня вы нажили себе заклятого врага.
– А мне показалось, что мы расстались с Шульцем, как приятели, ведь я подарил ему почти весь проигрыш.
– Он не простит вам, что вы лишили его славы лучшего стрелка штаба, – пояснил Коккенмюллер, – а это единственное, чем он мог до сих пор гордиться.
Когда Гольдринг и Коккенмюллер вошли в свою комнату, дежурный доложил, что у оберста находятся сейчас генерал Даниель и оберст Лемберг.
– Лемберг? – вопросительно взглянул на Коккенмюллера Генрих и наморщил брови, словно что-то вспоминая.
– Ему поручено руководить операцией «Зелёная прогулка», – пояснил гауптман.
Они сели к своим столам и склонились над бумагами. Минут через пять через приёмную оберста, даже не взглянув в сторону офицеров, прошёл генерал Даниель, а за ним покрытый пылью и усталый оберст Лемберг.
Сквозь полуоткрытую дверь было видно, как Бертгольд ходил взад и вперёд по кабинету. Это свидетельствовало о плохом настроении оберста. Но Генрих, которого очень заинтересовало сообщение Коккенмюллера о возложенной на Лемберга миссии, всё же отважился постучать к шефу.
– А, это ты! – хмурое лицо Бертгольда прояснилось. – Что ж, поздравляю с успехом, ты отличный стрелок!
– Именно по этому поводу я и пришёл к вам, герр оберст! Не кажется ли вам, что целесообразнее было бы показать своё умение владеть оружием не в подобном состязании, а на «Зелёной прогулке», где мишенями будут настоящие враги, а не пустые бутылки из-под коньяка.
Подобие улыбки промелькнуло на лице Бертгольда.
– «Зелёная прогулка» уже осуществлена.
– Уже? Когда же? – и удивление, и разочарование слышались в голосе Генриха.
– Начали сегодня на рассвете, ровно в шесть, а кончили в двенадцать.
Мрачный взгляд Генриха, очевидно, искренне потешал Бертгольда.
– Нет, ты чудак, настоящий чудак, ну, скажи мне откровенно – почему тебе так захотелось принять участие в этой операции?
– Разрешите мне ответить вам не как начальнику, а как моему второму отцу, от которого я не хочу иметь тайн?
– Надеюсь, что именно так ты всегда разговариваешь со мной.
Генрих колебался, словно ему неловко было поверять свои самые сокровенные мысли.
– Вы так много сделали для меня, – начал он неуверенно, – благодаря вам я так быстро получил офицерское звание, вы определили меня на интересную работу, но…
– Ну откровенность так откровенность! Почему ты не договариваешь?
– Я завидую многим офицерам штаба, у них есть боевые заслуги, очевидно они принимали участие в важных операциях, о чём красноречиво говорят награды на их мундирах…
Безудержный хохот Бертгольда не дал Генриху закончить фразу.
– Это всё?.. Как же ты наивен! Уверяю тебя, бо́льшая половина этих орденов выдана штабным офицерам только для того, чтобы фронтовики верили, что и штабисты имеют заслуги перед фатерландом, хотя часто, даже чересчур часто, эти заслуги не больше заслуг архивариуса какого-нибудь провинциального магистрата. И для этого совершенно не надо подставлять голову под партизанские пули. Для этого найдутся люди с менее благородной кровью, чем твоя. И благодари меня, что я не пустил тебя на эту операцию.
– Почему?
– А потому, что мы потеряли только убитыми двести девятнадцать солдат и шестнадцать офицеров, половина полицаев уничтожена…
– Выходит…
– Выходит, что «Зелёная прогулка» для многих превратилась в последнюю прогулку. Когда наши части, закрыв все выходы, приблизились к лагерю, выяснилось, что он абсолютно пуст. Лагерь и подступы к нему были хорошо заминированы. Прибавь к этому, что партизаны наскочили на нас с тыла и, причинив нам значительный урон, молниеносно исчезли. Операция позорно провалилась. Единственное последствие – свыше двухсот новых крестов на кладбище вблизи этого населённого пункта.
– Выходит, оберст Лемберг…
– Чёрт возьми этого Лемберга, я не хочу себе портить настроение из-за его неудач. Пусть сам оправдывается перед высшим командованием. Как ты думаешь, лейтенант, не стоит ли нам немного рассеяться и хоть на вечерок укатить в ближайший город?
– С большой радостью.
– Знаю, что с радостью. Молодость не любит глухих углов, разнообразие обстановки ей необходимо, как воздух. Так, может быть, сегодня и двинемся?
– Лучше завтра, сегодня я приглашён к майору Шульцу.
Оберст поморщился.
– Вы недовольны?
– Обеспокоен. Майор Шульц не простит тебе сегодняшнего позора. Выпив, он может оскорбить тебя, а ты со своим горячим характером…
– Я буду холоден как лёд и сдержан, как вы, герр оберст.
– И всё-таки я не очень спокоен.
– Почему? Ведь я обещаю вам…
– Ты ещё так молод! Не будь войны…
– Я, возможно, не имел бы счастья называться вашим сыном…
– Это верно. Ну, иди, но помни, что с майором надо быть настороже. Если рано вернёшься – загляни ко мне.
– Слушаю, герр оберст!
В назначенное время, затянутый в новый парадный мундир, Генрих стучал кончиком стека в дверь квартиры майора Шульца. Дверь открыл сам майор.
– Прошу, прошу, уважаемый барон Гольдринг! – Майор старался держаться приветливо, но на его лице скорее была лесть, чем приязнь.
Генрих быстрым взглядом окинул комнату Шульца и едва удержался от улыбки, вспомнив рассказ Кубиса о том, как денщик Шульца, стараясь создать уют в комнате своего офицера, притащил откуда-то два кожаных кресла, а майор тотчас же срезал с них кожу и спрятал её в свой большой, похожий на сундук чемодан.
А сделать комнату уютной не мешало бы, уж чересчур в ней голо и неприветливо. Узкая кровать, накрытая грубым солдатским одеялом, стол, четыре стула. Да ещё этот злополучный чемодан, действительно – настоящий сундук, даже железом обит. Интересно заглянуть в него. Наверно, там лежит и офицерское одеяло, аккуратно уложенное на самое дно. И как это Шульц оставил на стене фотоаппарат, наверно, вытащил его перед самым приходом гостя, чтобы похвастаться. Майор ждал ещё кого-то. На столе стояли две бутылки коньяка и четыре рюмки.
– Будет ещё кто-то? – кивком головы Генрих указал на стол.
– Я заставил Коккенмюллера вернуть мне проигрыш, пришлось пригласить и его. Но десять минут назад он известил меня запиской, что оберст куда-то посылает его. Кубис, который тоже должен был прибыть, занят. Итак, нам придётся посидеть вдвоём. Вы не возражаете?
– Буду рад провести вечер в вашей компании.
Впрочем, приятного этот вечер обещал мало. И хозяин, и гость явно подыскивали темы для разговора, а круг их был очень ограничен. Интересы Шульца не распространялись дальше событий штабной жизни. И только когда разговор коснулся оберста Бертгольда, майор чуть оживился. Расхваливая большой служебный опыт оберста, его личные качества, Шульц с горечью заметил, что последнее время Бертгольд стал холодно и даже нехорошо относиться к нему.
– И чем же вы это объясняете? – спросил Генрих, внимательно глядя Шульцу в глаза.
Майор отвёл взгляд, но пересилил себя и тоже взглянул прямо в глаза Генриху.
– Признаться, я объясняю это некоторым влиянием с вашей стороны.
– Но, согласитесь, майор, у меня нет ни малейшего повода враждебно относиться к вам и как-то влиять на оберста.
– Возможно, какие-либо сплетни или мои слова, переданные в искажённом виде – начал было Шульц.
– Ведь мы с вами офицеры, а не кухарки, чтобы прислушиваться к сплетням. Что касается меня, то должен предупредить, оскорбления, задевающего мою честь, я не прощу никогда и никому. Но обращать внимание на сплетни… Это ниже моего достоинства.