– Если вы осуществите свой план – я обещаю вам пост неизменного друга дома, – кокетничая, проговорила графиня.
– Боюсь, что Штенгель не утвердит меня в этой должности.
– Надо приучить его к мысли, что вы неотъемлемая часть моего приданого.
– Барон придерживается чересчур патриархальных взглядов на семейную жизнь.
– Вот вы и поможете мне перевоспитать его. Он испортил себе вкус, глядя на эту мещаночку! А Кубису она как раз под стать. Софья уравновесит его. Я завтра же заеду к ней, уговорю пригласить Кубиса и так распишу его, что она влюбится, даже не глядя.
На следующий день, собравшись на прогулку, графиня зашла к Генриху.
– Даю вам на сегодня отпуск. У нас с Софьей будет интимный женский разговор, вы помешаете нам.
– А не слишком ли вы форсируете события? – спросил Генрих.
– У меня правило: не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. Я уверена, барон, что ваша невеста совершила непоправимую ошибку, не обвенчавшись с вами, сразу же после помолвки. Я не стала бы полагаться на вашу верность.
– Вы такого плохого мнения обо мне!
– Наоборот, хорошего. У одного писателя я вычитала чудесный афоризм. «Постоянство, – говорит он, – признак ограниченности». Поставьте вместо слова «постоянство» слово «верность». Я уверена, что вы найдёте кареокую итальянку, а у вашей Лоры – так, кажется, её зовут? – останется лишь подаренное вами обручальное кольцо… Кстати, почему вы не носите своего?
– Бросил куда-то в чемодан…
– Бедная Лора! – рассмеялась графиня.
В коридоре послышались быстрые шаги, кто-то постучал в дверь, и в комнату вошёл весёлый, возбуждённый Матини. Увидев графиню, он смутился.
– Простите, я постучал, но… растерянно извинялся он.
Графиня холодно кивнула головой и вышла.
– Как нехорошо вышло, я вошёл так неожиданно. Она, кажется обиделась?
– Её могли обидеть лишь твои извинения, подчёркивающие неловкость положения. Да ну её к чёрту! Лучше скажи, что с тобой? Ты прямо весь сияешь!
– Ещё бы! Всё кончилось отлично: акт о смерти Ментарочи написан и главный прозектор его подписал. А сам Ментарочи, вероятно, уже давно в горах. Генрих свистнул.
– Как это произошло? Когда?
– Он бежал на рассвете. Правда, немного раньше, чем ты советовал, но я воспользовался счастливым случаем: у прозектора было много вскрытий, и он подписывал документы, не очень вникая в их суть… Но что с тобой? Ты недоволен?
– Самое худшее, что ты мог сделать, это сейчас отпустить Ментарочи к партизанам!
– Но зачем же мы тогда забрали его из СС? Для того, чтобы выпустить? Ведь так?
– Я просил выпустить Ментарочи только после того, как я разрешу!
– Да какая разница! Как раз в это время выкопали братскую могилу и хоронили покойников…
– А завтра провокатор, раз уже выдавший Ментарочи, сообщит Лемке: Ментарочи, которого арестовало гестапо, снова в горах, жив, здоров! Лемке начнёт проверять, увидит акт о смерти, последовавшей во время операции…
– Боже, что я наделал! – Матини побледнел. – Какой же я идиот!
Генрих нервно зашагал по комнате. Матини, обхватив голову руками, неподвижно сидел на диване, уставившись в пол.
– Скажи точно, в котором часу ты его отпустил?
– На рассвете, часов в шесть. Я дал ему гражданскую одежду, немного денег, пистолет…
– Знаешь куда он пошёл?
– Нет!
– Условились о дальнейших встречах?
– Тоже нет. Он пожал руку… мы даже поцеловались, но ни слова друг другу не сказали.
Генрих снова зашагал по комнате, на ходу бросая отрывистые фразы.
– Положение хуже, чем ты предполагаешь. У Лемке акт о смерти, а человек жив. Кубис сошлётся на то, что мы его уговорили выдать арестованного. Я, ты и Лютц! Какой вывод сделает Лемке? Что есть организация, содействующая партизанам. Ведь нас трое…
– Я пойду к Лемке и всю вину возьму на себя. Скажу, что недоглядел, Ментарочи бежал, а я, боясь ответственности, спасая себя…
– Не говори глупостей! Дождаться почти конца войны и погибнуть из-за собственной неосторожности. Мы что-нибудь придумаем! Должны придумать! Нет такого положения, из которого не были бы выхода…
– Я тебе его предложил. Это единственный выход, который у нас есть.
– Ты когда-нибудь видел, как мелкие зверушки, загипнотизированные взглядом змеи, сами идут к ней в пасть? Вот твой выход! А мы найдём, должны найти что-то такое… Погоди, погоди, дай мне подумать немного… Знаешь что? Иди сейчас к Лютцу и предупреди его обо всём, а я тем временем проверю одну вещь… Возможно, это и будет выход! Только обещай – ни единого шага, не посоветовавшись со мной!
– Обещаю!
– Я позвоню Лютцу. А теперь не хочу терять времени, чем скорее мы что-нибудь решим…
Матини поднялся и направился к двери, но на пороге остановился, окинул Генриха печальным взглядом.
– Я так люблю тебя и Карла, и вот из-за меня…
– Если хочешь, во всём виноват я. Не продумал наш план до мельчайших деталей, не поговорил с Ментарочи, думал – успею, и вот… Впрочем, извиняться друг перед другом будем потом, а сейчас… сейчас уходи!
Безнадёжно махнув рукой, Матини вышел.
Оставшись один, Генрих смог спокойно обдумать план, который зародился у него в голове во время разговора с Матини.
Да, кажется, это единственный выход! И действовать надо немедленно! Только время решит сейчас успех всего дела. Он, кажется, не ошибается в своих догадках… А что, если ошибается? Тогда придётся изобретать новый вариант. И как можно быстрее. А чтобы всё проверить, надо…
Генрих нажал кнопку звонка и вызвал Курта.
– Позови Лидию и проследи, чтобы сюда, пока мы будем разговаривать, никто не заходил. Даже ты!
Курт встревоженно и вопросительно поглядел на Генриха, но, заметив, что обер-лейтенант раздражён, не решился ни о чём спросить и молча вышел.
Не прошло и минуты, как появилась Лидия.
– Вы звали меня, синьор? Я вас слушаю! – голос девушки звучал весело, приветливо, как всегда, даже чересчур спокойно для такой живой девушки, как Лидия.
– Садитесь, пожалуйста, разговор у нас будет длинным. – Генрих придвинул девушке стул. – Вы не догадываетесь, о чём я буду говорить?
– Нет, синьор! Но, надеюсь, вы довольны мною. – Лидия опустила глаза, пряча чуть встревоженный блеск глаз.
– Я слышал от Курта, что вы собираетесь за него замуж!
Лицо Лидии зарделось.
– Мы договорились подождать до конца войны…
– Вы его любите?
– Если девушка дала согласие…
– А он вас?
– Любит! – не задумываясь, ответила Лидия.
– Тогда я очень жалею, что всё так вышло. Я хорошо отношусь к Курту и хотел, чтобы его жизнь сложилась счастливо, но…
– Вы хотите сказать, что ему не позволят жениться на девушке итальянке? – с вызовом спросила Лидия.
– Я хочу сказать, что вы никогда не поженитесь! Никогда! И не потому, что кто-то не разрешит, а потому… Генрих остановился, сделал паузу и продолжал, отрубая слово от слова, – потому что тотчас после нашего разговора я вынужден буду арестовать вас и отправить на допрос!
Лидия вздрогнула, словно её неожиданно хлестнули нагайкой. В чёрных глазах блеснул злой огонёк.
– У вас для этого нет никаких оснований. Все ваши вещи, кажется, целы. Я уже год живу у графини, и за это время, кажется, не пропала ни одна мелочь.
– Не прикидывайтесь! Вы знаете, что я имею в виду!
– Я знаю лишь то, что я ни в чём не виновата!
– Это вы будете доказывать на допросе в гестапо.
– А разве это не допрос?
Во взгляде девушки было столько презрения, что Генрих невольно смутился.
– Я не работник гестапо и не следователь… – сказал он, словно оправдываясь. – Я лишь хотел убедиться, виновны ли вы в том, в чём вас обвиняют. Чтобы знать, как мне держать себя с вами.
– И сейчас вы должны решить, виновна я или нет? – голос девушки дрожал от возмущения.
– Решать это будет суд…
– Суд? Какой?
– Тот, который будет судить вас и судил бы Ментарочи, если б он не бежал…
– Он бежал!
Если бы у счастья было лицо, оно было бы сейчас похоже на лицо Лидии.
– Разве вы его знаете?
– Это мой отец!
– Так это вы сообщили ему о приезде наших парламентёров? Вы прочитали записку, которую Курт имел неосторожность передать вам?
– Курт здесь ни при чём!
– Это выяснит гестапо.
– А он чуть ли не молится на вас, он говорил…
– Мне не интересно, что говорил ваш соучастник…
– Курт ничего не знал!
– Это вы открыли дверь замка, впустили сюда вашего отца с партизанами, чтобы они взяли заложников?
Лидия вскочила со стула и стояла перед Генрихом выпрямившись, в том самозабвении горделивого презрения, ненависти и гнева, которое заставляет человека забыть об угрожающей ему опасности, бросить вызов сильнейшему.
– Я спасла этим пятьдесят ни в чём не повинных людей! Ведь ваши наверняка расстреляли бы их в Пармо! Ну что ж, берите, делайте со мной, что хотите! Раз отец на свободе, он всё равно отомстит.
– Его поймали раз, поймают и второй. За каждым его шагом следит наш агент, работающий среди партизан.
– Ложь! Среди гарибальдийцев нет предателей!
– Святая наивность! Гестапо известен каждый шаг ваших гарибальдийцев.
– Выдумка, чтобы напугать!
– И сегодня, когда ваш отец начнёт радостно рассказывать, как ему удалось бежать, наш человек будет глядеть на него внимательным взглядом из-под мохнатых бровей, чтобы сейчас же…
– Боже мой, при чём тут брови? Я… я не понимаю…
– При чём брови? Это я так, между прочим. Просто раз в жизни видел такие густые, широкие и мохнатые брови… Я был поражён, увидев их.
– Не может быть!
– Вы не верите, что бывают такие брови? Но у вас будет возможность самой убедиться! Этот человек часто бывает в гестапо. Теперь его наверняка вызовут на очную ставку.
Впервые за всё время на лице девушки промелькнул страх, она вся поблекла, глаза с мольбой смотрели на Генриха.
– Это вы выдумали про брови… этого не может быть… вы это говорите нарочно, чтобы… – пошатнувшись, девушка опёрлась о край стола, пошарила рукой позади себя и села, почти упала на стул.