Пламя костра падало, и Маруся, поднявшись, подошла к плетню, возле которого был свален хворост.
И тут она увидела того самого купленного мальчика.
Он стоял, прижавшись к плетню, маленький, незаметный, в грязных лохмотьях. Он слушал песню.
Заметив Марусю, мальчик испугался, кинулся было бежать. Но Маруся успела схватить его за руку.
— Ну чего ты испугался? Ну чего, дурачок? — спросила она и ласково погладила жёсткие волосы. — Иди посиди с нами. Песни послушаешь, покормим тебя… — И она слегка подтолкнула мальчика к огню.
С этого дня началась необыкновенная дружба между бойцами-чапаевцами и киргизским мальчиком.
По вечерам, закончив свою тяжёлую работу, мальчик прибегал к бойцам и на ломаном русском языке просил, чтобы ему разрешили что-либо сделать. И он был счастлив, если ему позволяли почистить или напоить коня. Ему казалось, что только работой он может выразить свою преданность и свою любовь.
Через неделю отряд тронулся дальше. Командир Тимофеев отдал команду: «По коням!» — и бойцы выехали из аула.
И вдруг за околицей, наперерез отряду, чуть ли не под ноги коням, кинулась знакомая фигурка в лохмотьях. Всадники остановились, а мальчик, уцепившись за стремя командира, стал о чём-то жалобно просить.
«Хочет, чтобы с собой взяли», — подумала Маруся и остановилась рядом с командиром.
— Товарищ Тимофеев, — обратилась она к нему, — возьмём хлопчика. Пропадёт он здесь, а мы человека вырастим.
Но командир наотрез отказался:
— Нельзя. Ещё подстрелят где, тогда отвечай. Не имеем права.
Когда отряд тронулся, мальчик, рыдая, упал на дорогу.
Молча скакали бойцы. Хмуры были их лица. Уже далеко позади остался аул, а всё ещё, казалось, слышались жалобные выкрики мальчика…
Проехали вёрст пять. Вдруг командир Тимофеев попридержал коня.
— Слышь, Маруся, — сказал он девушке, — скачи обратно в аул… Ну, чего? Не понимаешь? За киргизёнком скачи. Твоя правда: забрать его нужно от хозяина… пропадёт хлопчик.
Быстрее ветра понеслась Маруся. В аул влетела галопом и прямо во двор к богатому киргизу. Спешилась, привязала коня — и за мальчиком. Туда-сюда… Нет нигде!
Но вот из сарая, где хозяин держал ягнят, услыхала она приглушённые рыдания. Кинулась туда и сразу увидела: на полу в самом уголке сидит он, сжавшись в комок и закрыв лицо руками.
— Хлопчик! — тихо позвала Маруся.
Он вздрогнул, отнял от лица ладони и увидел Марусю… Вместе, рука об руку, они побежали к коню. Торопясь отвязали его, сели и поскакали.
Всю дорогу молчали. Только Маруся всё понукала коня, а мальчик вздрагивал да нет-нет и оглядывался: ему казалось, что хозяин гонится за ними…
— Чуешь, хлопчик, — сказал ему командир Тимофеев, — в Красной Армии служить будешь. Чапаевцем станешь… Смотри не подкачай!
На первом же привале мальчика приодели. Где-то раздобыли рубаху и шаровары. Маруся кое-как ушила их. Нашлась старая шинель, у которой подрезали рукава и подол, и будёновка с красной звездой. Хуже пришлось с сапогами — не по ноге все были мальчонке. Но их тоже наконец приладили.
— Теперь ты у нас боец в полной форме! — охорашивая нового чапаевца, сказала Маруся. — Только зовут-то тебя как? Сколько дней знакомы, а имя твоё не знаем!
Но мальчик улыбался, щупал рукой обновы и, с трудом выговаривая русские слова, ответил, что его никак не зовут.
Поверить этому было трудно. Позвали Лёшу Новикова. Он немного умел по-киргизски. Но и Лёша, как ни выспрашивал, ничего не добился. У мальчика, видно, не было имени. Своё прежнее он забыл, а хозяин его никак не звал, только кричал и бранился…
— Как же так? Как же так? — с изумлением повторяла Маруся. — У лошади кличка бывает, у собаки… А ведь это человек — и без имени!..
Мальчика решили отдать в пулемётную команду на воспитание к Петру Прокопьевичу, старому, заслуженному чапаевцу.
— Имя ему придумай, — сказала Маруся. — Чтоб хорошее, Пётр Прокопьевич! Сколько лет человек без имени жил, так уж пусть хорошее теперь будет.
Дивизия наступала на Лбищенск. На тот самый Лбищенск, где в начале сентября погиб Василий Иванович Чапаев.
На одной из пулемётных тачанок рядом с Петром Прокопьевичем сидел киргизский мальчик. И месяца не прошло, как чапаевцы взяли его в свою семью, а неузнаваем стал: в плечах раздался, подрос, глаза повеселели. Бойцы не переставали заботиться о нём. То один, то другой забежит узнать, как жив-здоров, гостинцев принесёт.
— Ничего, складный растёт паренёк. Смышлёный! — хвалил своего питомца Пётр Прокопьевич. — Вот нынче пулемёт разобрал, почистил да собрал. Это, братцы мои, не шуточное дело. Только одна у нас беда: не признаёт он моих имён. Колюхой пробовал звать — не откликается. Петькой — тоже без внимания оставляет…
Бои за Лбищенск были упорны и жестоки — белые крепко держались за город.
Когда чапаевцы подходили к берегам реки Урал, из прибрежного камыша вынеслась лавина неприятельской конницы, а с того берега застрекотали пулемёты, ударили орудийные залпы.
Пётр Прокопьевич на всём скаку развернул тачанку пулемётом на врага. Только приготовился строчить, вдруг пуля впилась ему в правую руку пониже плеча. Хлынула кровь. Рука отяжелела и повисла плетью.
Вражья конница всё ближе. Уже слышен храп коней, видны бородатые лица.
А от командира Тимофеева вестовой: «Что ж ты, Пётр Прокопьевич? Жарь горячее! Горячее вали…»
Куда там жарить!.. Попытался было Пётр Прокопьевич одной рукой сладить с пулемётом — не выходит. Заело что-то в замке, не двигается пулемётная лента ни назад, ни вперёд.
Тут Пётр Прокопьевич обратился к пулемёту, как к живому:
— Эх, Максимушка, Максимушка… не выдай, браток!
Пулемёт был системы «максим», и Пётр Прокопьевич иной раз в шутку называл его «Максимушкой». И вдруг со дна повозки, где, схоронившись от пуль, сидел маленький киргизёнок, раздался голос:
— Дай буду стрелять…
Пётр Прокопьевич даже не удивился, что мальчик отозвался на имя «Максимушка». Он отодвинулся, пустил его к пулемёту и, помогая левой рукой, зашептал осипшим от волнения голосом:
— Вали, вали, Максимушка! Дай им погорячее… Так им и надо!
Чапаевцы не вошли — влетели через скованный льдом Урал прямо в Лбищенск. Белые ещё отстреливались из домов, из сараев. Но город уже был в руках Красной Армии, и с криками «ура» бойцы занимали улицу за улицей.
Вечером, после боя, бойцы конной разведки пошли поздравить своего питомца с первым боем.
— Максимку моего желаете видеть? — спросил Пётр Прокопьевич, встречая гостей на крыльце дома, где они поселились.
— Какого такого Максимку? — не поняла Маруся.
— Максимушка, выдь, браток! — крикнул Пётр Прокопьевич.
И на крыльцо, смущённый и улыбающийся, вышел маленький черноглазый киргизёнок, у которого теперь были не только верные боевые друзья, но и хорошее имя, честно заработанное в сражении за Советскую власть.
СКАЗКА ПРО МОЛОДЦОВ-УДАЛЬЦОВ И СТОЛЕТНЕГО ДЕДА
Далеко-далеко, отсюда не видно, жил-был дед. Жил он один-одинёшенек в дремучей тайге. Кругом — ни человека, ни жилья, только звери лесные, птицы быстрокрылые и гнус — мошка летучая.
Прожил дед в той дремучей тайге сто лет, да ещё сто лет, да ещё сколько, никому не ведомо. Накопил он в земле богатства несметные: и серебра светлого, и драгоценного золота, и лучистых алмазов, и ещё всего разного, о чём и сам толком не знал. А борода у того деда была густая, смолистая. А голос зычный, на всю тайгу слышный. А как пойдёт дед шагать по тайге, одним махом все макушки кедровые перешагивает. И был у того деда сруб из брёвен в три обхвата, на гранитные валуны ставленный.
В тех местах распоряжался он не только всеми живыми тварями, но и солнцем горячим, морозом с вьюгами, дождями с туманами и разными ветрами — северными и южными, западными и восточными.
Станет ему скучно, он крикнет ветру:
— Эй, ветер, чего обленился? Нагони туч, да побольше, чтобы с дождями и туманами!
Ветер затянет небо тучами, и хлынет дождь. День хлещет, два хлещет, неделю и месяц не унимается.
А деду что? Сидит у себя в срубе и поглядывает. Опостылят ему дожди, он снова ветер покличет голосом, на всю тайгу слышным:
— Ветер, а ветер, ты чего сырость развёл? Давай других туч — снеговых, морозных!..
Начнут ходить по небу другие тучи. И пойдёт из тех туч снег — густой, холодный, белый. День падает, месяц, другой, третий… Такие сугробы лягут — ни пройти ни проехать.
А деду что? Завалится спать и спит, пока спится.
Проснётся — новая у него забава: начнёт с солнцем разговоры разговаривать:
— Ты куда, солнце, спряталось, куда схоронилось? Я по тебе соскучился. Развей тучи!
Тут все тучи мигом унесутся: одни на север, другие на юг, иные на запад, иные на восток. И откроется синее небо, а на нём золотое солнце. Зазеленеет трава, на каждом дереве развернутся листья, на лесных полянах зацветут радужные ирисы, за красоту прозванные касатками.
Только на всю красоту лесную не смотрит дед. Сидит кряхтит, то спиной, то боком к солнцу повёртывается да ещё на солнце покрикивает:
— Эй, ты, чего на жар скупишься? Наподдай сильнее, чтобы мои косточки погрелись…
Так прожил дед в дремучей тайге сто лет, да ещё сто лет, да ещё сколько, никому не ведомо.
Но вот однажды летит к деду ворон. Летит чёрный и каркает вороньим голосом:
— Кар-кар, дед! В тайгу люди пришли. Иди встречать.
Отмахнулся было дед:
— Какие могут быть люди?! Померещилось тебе, старый. Во веки веков сюда никто не заглядывал.
Однако же ничего не поделаешь. Дед насупил косматые брови, оправил бороду, густую, смолистую, посадил на плечо слугу верного — чёрного ворона — и пошёл взглянуть, кто такие, непрошеные-нежданные, в его владения явились.
Оно и верно: раскинулись станом у широкой реки среди дремучей тайги люди — сто парней и сто девушек.
— Отколь такие? — крикнул им дед. — И зачем сюда, в мои владения, пожаловали?