Правда, однажды Всемила решила чужака и при брате проверить: нарочно корзинку уронила – посмотреть, что хванец сделает. Радим того не заметил: чуть впереди шел, а хванец быстро нагнулся, корзинку поднял, да еще рушник, выпавший из нее, сложил ловко да аккуратно и молча Всемиле передал. Чего она сама ждала – непонятно, то ли что он тоже корзинку ту не заметит, то ли что слова какие скажет. А он смолчал, и Всемила со злости даже не поблагодарила – молча бросилась брата догонять. Рассердило ее то, что он даже взгляда на нее не бросил. Будто и не человек она. Со Златкой вон и смеется, и говорит… И решила Всемила, что добьется от него ответа, чего бы ей это ни стоило.
Так вот у них и получалось. Делала она что-то такое, чтобы Радим не видел, а хванец все молчал. Раз уж совсем нарочно его Всемила толкнула. Будто бы оступилась, когда через канаву перескакивала. Хванец-то ни ростом, ни силой не вышел – стыдоба, а не побратим воеводе. Он, не ожидавший толчка, веретеном крутанулся, но на ногах устоял, да еще обернувшегося Радима успокоил: мол, ничего, оступился. И на Всемилу снова не взглянул.
Злило это – сил не было.
А потом судьба свела их наедине, как Всемиле и хотелось. Пришла она в дом Радима, да того не застала. Девчонка, что у Златки в помощницах жила, дверь отворила и в хлев убежала, а Всемила в дом пошла. Она чувствовала себя хозяйкой. И хоть даже мать здесь себя гостьей вела, уступая Злате, Всемила уступать не собиралась. Она роднее всяких Злат, и это ее дом. Понятное дело, сильно она не самовольничала, но и лишний раз позволения у Златы не спрашивала, что ей делать здесь, а чего нет.
Златы в передней не оказалось, и Всемила решила посмотреть в покоях. Да так и обомлела. Где это видано? В доме воеводы, да вот так… без присмотра!
Хванец стоял на скамейке и что-то ковырял над дверью.
– Что ты здесь делаешь? – резко спросила Всемила, надеясь, что он свалится со своей скамейки.
Но тот даже не вздрогнул, только посмотрел на нее спокойно и сказал:
– И тебе поздорову.
Всемила сощурилась. Учить ее вздумал!
– Делаешь что?
– Уже ничего, – ответил хванец и спрыгнул на пол.
В руках он держал большой резец. Всемила посмотрела на горку стружек на полу, на его засыпанную стружками рубаху и спросила:
– Мести здесь кто будет? Думаешь, я?
– Зачем? – спокойно ответил хванец. – Я сам.
Он убрал резец в сумку, что валялась тут же на полу, и начал быстро сметать стружки в кучу. Всемила смотрела на него и думала, что хваны странные. Ну где это видано, чтобы воин пол мел? А девка здесь на дворе на что? Злата для того ее и держит! Но хванцу она говорить этого не стала. Пусть метет, раз ума нет.
Тот собрал стружки, ссыпал их на загнетку и, отряхнув руки, оглядел сперва пол, а потом посмотрел на Всемилу. Всемила отвернулась: не хотела она, чтобы он на нее смотрел. Не нравился ей его взгляд.
Она подняла голову и посмотрела на наличник над дверью. Оказывается, там был узор. Пока еще не законченный, но уже было понятно, каким он будет. Отчего-то Всемиле захотелось дотронуться до изгибов.
– Что это за узор?
– Хванский, – коротко ответил чужак.
– И Радим позволил его опочивальню чужими узорами портить?
Ждала, что хванец разозлится, но он спокойно ответил:
– Позволил.
– А сделай такой же перед моими покоями! – решила Всемила, круто повернувшись к хванцу.
Тот смотрел так, как порой смотрел на нее Радим. Еще не укор, но вот-вот…
– На твои не стану.
– Не станешь? – сощурилась Всемила. – А если Радим прикажет?
– Даже если Радим попросит – не стану. В узорах сила – тебе такой нельзя.
– Сила? – расхохоталась Всемила. – Я уж выросла из небылиц, хванец! Или ты так не думаешь?
– Думай как знаешь, – спокойно ответил он и направился к двери.
– А почему мне нельзя? – спросила Всемила не столько из любопытства, сколько для того, чтобы задержать его здесь. Когда еще случай выпадет?
– Он для… – хванец помялся, словно не зная, как продолжить, – для мужних жен.
– То есть коль без мужа, так нельзя?
– Нет.
– А если я себе такой на платье вышью?
Хванец сощурился, словно целился.
– Не нужно.
– А если?
– Это будет просто узор – точно повторить не сможешь, – коротко улыбнулся он.
– А если смогу?
– Если сможешь, беду можешь накликать.
– Так уж и беду?
– Всемила, я не просто так говорю, – голос у хванца звучал примирительно, словно он с дитем неразумным разговаривал. Всемилу даже зло взяло. – Не нужно. А то мне Радиму сказать придется.
– Ах, так?! Радиму сказать, значит? – недобро улыбнулась Всемила, передразнивая его глупый выговор. Неприятно он слова произносил – будто песню пел. – А если я Радиму расскажу?
– Про что? – снова прищурился хванец.
– Не знаю. Хотя бы, что приставал ты ко мне, прямо здесь? Как думаешь, слушать он тебя после этого станет?
Хванец замер, точно ему ноги к полу копьями прибили, и смотрел так, будто только и ждал, что Всемила скажет, дескать пошутила. И хоть ничего такого она бы не сделала, успокаивать его не хотелось. Пусть знает свое место.
– Радим… – хванец закашлялся, словно голос его разом подвел. Оказалось, легко с него спесь сбить. Это только при Радиме он такой – сильный да все знающий, так что Радим как в русалочьи сети попал, слушает его, едва рот не раскрыв. А дошло до дела – вон аж краска с лица сошла.
– Радим – побратим мой. Он знает, что я бы никогда…
– Знает? Он тебя сколько знает? Даже года нет.
– Зачем ты так?
– А затем! – разозлилась Всемила из-за того, что все шло не так. – Побратим? Какой ты побратим?! Не знаю, чем ты там Радима так привязал, да только пустое это все. Ну что ты так смотришь?
Хванец и впрямь смотрел так, будто увидел перед собой раздавленного жука. Да кто он такой, чтобы вообще смотреть вот так!
– Если меня уколоть хочешь, так мне без разницы. А Радиму обидно будет.
– А ты о Радиме печешься?
– Сама знаешь, что да.
– Ничего я не знаю. Ты же молчишь. В гости только при Радиме и заходишь!
– Я вижу, что не люб, к чему лишний раз ходить?
– А ты попробуй! Может, расскажешь что о себе, так иначе все пойдет, – уже спокойней сказала Всемила, хоть и знала: не даст она теперь хванцу спуску – разозлил он ее страшно.
– Спрашивай, что хочешь.
– У тебя родные есть?
– Побрати…
– Радима оставь. Я не о нем!
– Нет.
– А были?
– Да.
– Где они?
– Умерли.
– Все?
– Да.
Хванец говорил спокойно, точно не о себе.
– Зачем ты сюда приехал?
– Радим привез.
– Ты же не бревно! Мог отказать.
– Не мог. Без памяти был.
Всемила нахмурилась. Это похоже на Радима. Подобрать кого поболезней да в дом притащить. Еще мальчонкой все то белок домой, то ежей из лесу раненых таскал.
– Добро. Тебе есть куда вернуться? Где твой дом?
– Дома нет. И я пока от Радима не могу.
– Радиму без тебя лучше! Не видишь разве, что воины шепчут? Ты ему разум дурманишь! Переиначиваешь все тут! Худо от тебя брату будет.
– Не будет!
Всемила закусила губу и потрясла головой. Ну как этому чужаку объяснить, что не нужен он здесь?
– Выходит, в Свири остаешься?
– Да.
– Ну ладно уж… – пробормотала Всемила и тут же встрепенулась: – Жениться тебе нужно!
– Что мне нужно? – оторопел чужак, даже рот, как ребенок на праздничном базаре, распахнул.
– Девку найди, что по нраву, да от брата отстань. Хотя… что по нраву не получится. Ты же чужак. Кто же за тебя… Но чужак-то чужаком, а ты еще и побратим самого воеводы…
Всемила крепко задумалась и чуть не вздрогнула, когда хванец рот раскрыл:
– А при чем жена и Радим?
– При всем! Успокоится Радим, что ты с семьей, да и поутихнет все.
– Странная ты, – снова прищурился хванец.
Всемила решила не отвечать. Уж кто бы тут про странность говорил.
– А у тебя жена была? – спросила она вместо ответа.
Хванец покачал головой, глядя на нее так, будто… Ну вот что он так смотрит?! Всемила почувствовала, что снова злится. Ведь она добром хотела.
– А я красивая, хванец?
Зачем спрашивала, если и так ответ знала?.. А уж что он думает, так и вовсе неважно.
– Красивая, – медленно ответил хванец, и сердце Всемилы все равно подскочило. Значит, не только для свирских молодцев она хороша. Чудесники те хваны или не чудесники, а все то же… – В Свири все девушки красивые, – закончил он.
Всемила вскинула голову: проверить, не шутит ли. Хванец не улыбался. Смотрел прямо, и даже тени смятения не было. Потом коротко улыбнулся и пошел к двери.
– А самая красивая которая? – все же спросила Всемила вслед. Она почти готова была завершить разговор добром.
– Воеводина жена, – не оборачиваясь, ответил хванец и захлопнул дверь.
А Всемила смотрела на закрывшуюся дверь и думала, что она ведь вправду почти хотела добром это разрешить. Что ж. Теперь пусть сам на себя пеняет.
Всемила готовилась к этому пуще, чем Радим к своим походам. Все лежала ночами бессонными да думы думала. И все одно выходило: нужно показать Радиму, каков хванец на самом деле. Или, вернее, каким его Всемила назначила. А то, что хванец этот живой и ему худо оттого будет, Всемилу заботило мало. Она борется за свое, а он еще и сам по-доброму не захотел.
То утро выдалось не по-весеннему теплым, так что Всемиле даже не пришлось сильно в шаль кутаться. Она знала, что это произойдет сегодня. Все у нее получится. Сердцем чуяла. А еще вчера она услышала, как Велена говорила матери: мол, сама завтра поутру придет или Олега пришлет. Всемила подумала, что сама Велена не придет: стара уже она, чтобы лишний раз со свертками по Свири бегать. И уж коли Олег завтра не на службе, то он-то к ним с матерью и заглянет.
Нужно было еще как-то вызвать Радима, и Всемила весь завтрак думала как. Послать за ним, чтобы просто пришел? Так решит еще – случилось что. А ей нужно вести себя как обычно. Мать с самого утра и так смотрела с беспокойством. Даже спросила, в добром ли Всемила здравии. Всемила только отмахнулась. В добром, в добром. А к вечеру еще лучше будет!