– Сколько тебе было, когда он умер?
– Десять. А я до сих пор его помню, как вчера. У него не было мизинца на левой руке, плохо двигалась правая, а еще он злился на то, что я пишу и нож с резцом держу не так, как другие. Заставлял учиться работать обеими руками. Нож могу держать и так, и так. А вот с резцом и пером так и не обучился управляться правой.
Я помотала головой, снова почувствовав, как слезы бегут из глаз.
– Ты прости, что я так растревожила тебя. Я просто подумала, что ты захочешь, чтобы у тебя это было.
Он поднял голову и тут же нахмурился.
– Не плачь, – сказал он, натянуто улыбнувшись. – Он наказал о нем не плакать. Ненавидел сырость. Говорил, что, если хоть слезинку по нему пророню, в кошмарах каждую ночь ко мне ходить будет, – Альгидрас снова улыбнулся. – С него бы сталось. Он уже совсем слаб был, не вставал. А я сказал, что пусть хоть в кошмарах, лишь бы ходил. Так он над лежанкой приподнялся и такую затрещину мне дал, что я даже поверил, что он оправится. А утром он уже к богам отошел. Сыро там было очень. Так что не плачь, ладно?
Он очень серьезно на меня посмотрел, и я едва не захлебнулась вдохом.
– Знаешь, – я глубоко вздохнула, стараясь справиться со слезами, – мне сейчас очень-очень хочется тебя обнять. По-братски. Просто чтобы поддержать.
Альгидрас спрыгнул с перил и встал напротив меня. Я ожидала, что он сам меня обнимет, просто, без подтекста, но он вместо этого поднял лошадиную голову, точно щит, и произнес:
– Не надо. А то я и так…
– А может, тебе стоит расклеиться? Отпустить боль? Ты оплакивал свой род?
– Мужчины не должны.
Ой, только не это! С чего эти мужчины такие глупые и упрямые во всех измерениях? Кому они что должны?!
– А что это с Серым? Почему он с одной стороны лохматый, а с другой – нет? – почти весело спросил Альгидрас.
Я стерла слезы и тоже постаралась улыбнуться.
– Сегодня с утра я пыталась его вычесать и помыть. Успела только начать. Теперь у меня половина вычесанного Серого. Серый, повернись левым боком, ты так краше, – крикнула я псу.
Альгидрас усмехнулся и потер нос, на носу осталось грязное пятно. Я не стала ему об этом говорить. Вместо этого сказала:
– Слушай, голова лошади – это еще не все. Ты готов принимать подарки дальше?
Он шагнул назад так быстро, что уперся в перила:
– Что еще?
Я порылась в сумке и для начала вытащила кинжал. Я не знала, как управляться с боевыми кинжалами, да и боевой ли он был, если учесть, что в рукоять был вставлен камень, поэтому просто протянула ему кинжал рукоятью вперед, как мама учила меня с детства подавать режущие предметы.
Альгидрас застыл и какое-то время смотрел на кинжал не отрываясь. Я уже начала волноваться, когда он вдруг глухо произнес:
– Нет.
– Что? Он не хванский? – растерялась я.
Он замотал головой.
– Хванский, только…
Он что-то произнес по-хвански, взглянув вверх, словно молитву вознес.
– Так. Просто скажи мне, что не так. Я пойму.
– Он дорого стоил. Ты его купила? – спросил он с сильным акцентом.
– Нет. У меня не хватило бы денег. Купец просил передать его тебе и попросить, чтобы твои боги были добры к нему. Его имя Насим.
Альгидрас глубоко вздохнул и коротко приказал:
– Положи его на перила, лезвием от себя… и от меня.
Я удивленно вскинула брови, но комментировать не стала. Просто сделала, как он просил. Альгидрас произнес над кинжалом несколько слов медленно и четко и только потом взял его в руки. Я ожидала, что он, как это обычно делают персонажи в фильмах, проверит его на остроту, но он просто вертел его в руках, словно видел впервые.
– Почему ты не взял его из моих рук?
Он снова вздохнул и поднял голову.
– Я не мог. Это ритуальный кинжал. Вместе с этим кинжалом женщина вручает мужчине всю себя, без остатка. И если он его примет… Это перед богами.
– Ой. Я не знала, – испуганно пробормотала я.
– Я понимаю. Потому и попросил его положить.
Кажется, Альгидрас был смущен не меньше меня.
– А теперь это не работает? Ну… то есть… я ведь не вручила тебе всю себя, так? Я же просто положила… – зачастила я.
Он резко замотал головой. Хотелось бы думать, что уверенно, а не отгоняя сомнения от всех присутствующих.
– А ты… Я понимаю, что не имею права спрашивать, но ты… принимал уже ритуальный кинжал?
Он на миг сморщил переносицу и только потом кивнул, не глядя на меня.
– Подожди, но… ты ведь говорил, что у тебя не было жены.
Мало того, что мне до сих пор восемнадцать лет казались весьма несолидным возрастом для брака, так он еще и сам говорил.
– Я и не говорю, что у меня была жена. Этот ритуал не имеет отношения к людскому союзу.
– Прости, я все равно не понимаю. Но мучить тебя мне неловко, – закончила я, хотя многое бы отдала сейчас, чтобы узнать подробности.
Альгидрас снова посмотрел на Серого, который опять принялся рыть громадную яму в земле. Клад он там ищет, что ли? Вот что с того, что я бы успела его помыть? Грязнуля лохматый!
– У многих народов есть ритуалы посвящения, – медленно произнес Альгидрас, и я повернулась к нему. – Мальчик становится мужчиной. У хванов это союз перед богами со жрицей.
Боже, как неловко-то вышло. Вот куда любопытство меня завело. Я поплотнее закуталась в шаль, кашлянула, а он продолжал, словно не замечая моего смущения:
– Нож – часть ритуала. Женщина вручает себя своему мужчине.
Теперь настала моя очередь неловко тереть нос.
– А жрица одна для всех?
Альгидрас как-то странно отреагировал на мой вопрос. Он не то чтобы дернулся, но весь словно напрягся. При этом я вдруг поняла, что вообще не чувствую сегодня его эмоций. Все-таки он как-то научился закрываться.
– Несколько, – размыто ответил он.
– Понятно.
Мы замолчали. Альгидрас внимательно разглядывал Серого, который был похож на домашнего питомца голема, а я думала о том, что жрица – это же не жена. Это славно. Потому что в момент, когда Альгидрас ответил, что использовал ритуальный нож, я вдруг поняла, что чувствую что-то подозрительно похожее на ревность. Когда он сутки назад скороговоркой перечислял мне факты своей биографии: жены нет, детей тоже, равно как и невесты, – я почувствовала смутное удовлетворение. Тогда я не придала этому значения, но сейчас, когда в истории появилась женщина, которая могла бы многое для него значить, я напряглась не на шутку.
Славно, что все так разрешилось. Жрица. Обряд. Его же все проходят. Я покосилась на хванца, скользнув взглядом по закушенной в задумчивости губе. Интересно, а он целовался со жрицей? Это входит в часть обряда? Или же нет? Ведь, если допустить, что он не врет, кроме этой самой обрядовой жрицы у него не было никаких серьезных отношений. Потому что вдруг оказалось, что он не любимый младший сын старосты, а ребенок, рожденный против всех законов и принятый в семью от безысходности. Вряд ли он был любимцем девушек. Мне было неловко за такие нелепые мысли, но при этом я понимала, что если всерьез начну обдумывать все то, что сегодня узнала, то скоро свихнусь. Я не могла принимать смерть и боль так обыденно, как делали это они, и не была уверена, что когда-нибудь смогу. Потому и думала обо всяких глупостях, цепляясь за них с упорством помешанной.
– Миролюб сказал, что ты хорошо владеешь ножом, – проговорила я. – Ты тоже сказал, что Харим тебя научил; почему же свирские воины говорят, что ты плох в бою?
Альгидрас вынырнул из задумчивости и посмотрел на меня, а я поняла, что ляпнула.
– То есть я хотела сказать, что они так… про ближний бой. Прости.
Альгидрас неожиданно усмехнулся:
– Ну так они правы. Я и правда не боец. Я хорошо стреляю из лука. Но это бой на расстоянии. В ближнем бою здесь бьются на мечах, топорах или кулаках. От ножа против кольчуги пользы чуть. Есть неприкрытые места: запястья, ноги, лицо. Но то на словах. На деле же – лишь метнуть. Это тоже издали. Для топора и меча во мне нет ни роста, ни силы. Я, наверно, что-то смогу, но на деле, думаю: я вправду худший воин из дружины Радимира.
– Ты не обиделся?
– На правду?
– А у меня еще для тебя кое-что есть, – решила я сменить тему.
Альгидрас нервно рассмеялся и пробормотал по-хвански что-то рифмованное.
За последние полчаса я слышала больше хванской речи, чем за все эти недели.
– Что ты сейчас сказал?
– Детская потешка. В ней обращаются к духу моря, чтобы он успокоил волны и они перестали выбрасывать на берег сокровища.
Я улыбнулась:
– Знаешь, хванская речь очень красивая. Похожа на песню.
Он посмотрел на меня и тоже улыбнулся.
– Никто так не говорил.
– Потому что вы тут все только о войне да о войне. А я бы хотела выучить твой язык.
Сказав это, я вдруг с удивлением осознала, что и правда хотела бы.
– Я говорю на нескольких, – продолжила я и только тут заметила, что Альгидрас весь подобрался, словно в моих словах было что-то плохое. – Что опять не так?
– Не нужна тебе хванская речь. На ней никто не говорит больше. Я – последний в роду. Да и то, как видишь, хванец я только наполовину. И, видят боги, не на лучшую.
– Зачем ты так?
В словах было столько неприкрытой горечи, что мне захотелось заткнуть уши, а Альгидрас жестко продолжил:
– И женщина учит язык мужчины, только когда ее отдают в его род.
Он смотрел на меня так, будто я должна была это знать.
– Я не знала об этом. Спасибо, что сказал.
– На здоровье, – прозвучало в ответ, и он отвернулся.
Я разглядывала напряженный профиль, чувствуя пустоту и злость. И впервые за сегодняшний день эти эмоции были не только моими.
Достав из сумки свиток, я положила его на перила и ушла в дом, тихо прикрыв за собой дверь. Альгидрас даже не пошевелился. Я ушла, но никакая сила не заставила бы меня сейчас спрятаться в покоях Всемилы, из которых не было возможности увидеть крыльцо. Не знаю, понимал ли Альгидрас, что я наблюдаю, и насколько его это волновало, но он стоял неподвижно довольно долго. Снова поднялся ветер, и теперь его порывы трепали незастегнутую куртку хванца и отросшие за последние недели волосы. Я смотрела на застывшего юношу и думала о том, что, насколько бы рано ни взрослели здесь мужчины, девятнадцать – это все-таки невероятно мало. И то, что в свои девятнадцать Альгидрас умудрялся так трезво смотреть на себя и окружающих, не могло не вызывать уважения. Он действительно был не по годам мудр и при этом совсем по-детски импульсивен, хотя и старался скрывать это изо всех сил. А еще, глядя на то, как он медленно, словно нехотя, разворачивает оставленный мной свиток, я подумала, что пора признаться хотя бы самой себе: кажется, я все-таки умудрилась влюбиться.