Концерт близится к концу. Один из старичков явно недоволен.
МАЭСТРО РУБЕТТИ-ВТОРОЙ. Но здесь фа звучит фальшиво… Разве ты не слышишь?
МАЭСТРО РУБЕТТИ-ПЕРВЫЙ. Что значит «фальшиво»? Послушай, какая чистая нота!
МАЭСТРО РУБЕТТИ-ВТОРОЙ. Нет! Нет!
МАЭСТРО РУБЕТТИ-ПЕРВЫЙ. Если убавить хоть каплю воды, это уже будет не то… будет совсем другая нота!
Орландо подходит к старичкам и, стараясь их примирить, с восторгом пожимает обоим руки.
МАЭСТРО РУБЕТТИ-ВТОРОЙ. Нет, нет и нет, здесь звук должен понижаться… а он не понижается, тебе медведь на ухо наступил, вот ты и заладил свое «па-па-па-па» все выше и выше, осел ты этакий… а нужно понижать… здесь фа бемоль. Бемоль!
Но тем, кто хлопочет у плиты, этот спор непонятен. Все весело и восторженно аплодируют.
Кое-кому, однако, не до развлечений. Сэр Реджинальд, отведя в сторонку усатого официанта, стоящего перед ним навытяжку, хлещет его по лицу перчатками, затем, истерически хихикнув, с удвоенной силой проделывает эту унизительную процедуру еще раз. Но в царящей здесь веселой суматохе никто ничего не замечает.
16. «ГЛОРИЯ Н.» В ОТКРЫТОМ МОРЕ. ДЕНЬ
Из сточных клюзов по черному борту судна струятся потоки густой жижи и, достигнув воды, смешиваются с пенящимися волнами.
17. ВЕРХНЯЯ ПАЛУБА «ГЛОРИИ Н.». ЗАКАТ
Обе певицы меццо-сопрано, стоя спиной к объективу, любуются закатом.
Инес Руффо Сальтини мелодраматически-восторженно делится с подругой впечатлениями:
— Ах, что за чудо! Все как нарисованное! — Потом, обернувшись, тем же тоном восклицает: — О, это просто невозможно! Посмотри же, Тереза, луна! Солнце и луна одновременно!
Действительно, с противоположной стороны светится луна и небо гораздо темнее, почти как вечером.
На палубе пассажиры «Глории Н.» вперемешку с офицерами экипажа коротают время в приятных беседах.
Капитан распространяется о музыке.
КАПИТАН. Когда исполняют увертюру к «Севильскому цирюльнику», например, у меня мурашки по спине бегут…
Сэр Реджинальд, нашедший наконец жену, блистает своими познаниями в области астрономии:
— Это Андромеда… А вон та маленькая звездочка справа, рядом с созвездием Ориона, открыта всего пятьдесят лет назад!
СУДОВОЙ ВРАЧ. Совершенно верно, сэр Реджинальд! Похоже, вы нам читаете настоящую лекцию по астрономии!
Польщенный сэр Реджинальд, приобняв жену за плечи, поворачивает ее в нужном направлении.
СЭР РЕДЖИНАЛЬД. Эта звезда называется Кауда Павонис. Вон, серебристо-синяя. Видишь? А теперь стала изумрудной… ярко-оранжевой… И знаете, кто ее открыл? Один известный хирург, астроном-любитель… Угадайте, как его звали? Реджинальд!
Леди Вайолет, восхищенная, томно склоняет голову ему на грудь.
Орландо и дирижер Альбертини болтают, прогуливаясь рядышком по палубе. Репортер, пользуясь случаем, пытается выудить у такой важной персоны побольше всяких пикантных подробностей.
МАЭСТРО АЛЬБЕРТИНИ. Что ж, если отрешиться от мифа о великой певице, то надо сказать, она была очень впечатлительной, очень замкнутой девочкой. Казалось, ты просто обязан ей помочь, но потом… Вас, вероятно, интересует какой-нибудь случай из жизни Эдмеи? Вот эта дама — ее кузина; почему бы вам не поговорить с ней?..
Они как раз проходят мимо женщины в траурном одеянии, беседующей с капитаном.
КАПИТАН. В нашем городке был учитель пения, который весьма лестно отзывался о моих способностях… да-да, он говорил, что я мог бы петь на сцене. (Басовито смеется.)
Орландо подходит и здоровается за руку с беседующими.
ОРЛАНДО. Капитан…
КАПИТАН. Синьор Орландо…
По одному из железных трапов спускается Ильдебранда Куффари, и дирижер спешит ей навстречу. Взяв ее руки в свои, он восклицает:
— Что за дивное явление! С одной стороны струит свой холодный свет луна…
Дочка Куффари перебивает его, чтобы поздороваться, как подобает воспитанной девочке:
— Добрый вечер.
МАЭСТРО АЛЬБЕРТИНИ. Здравствуй, малышка!
ФУЧИЛЕТТО (громко кричит издали). О божественная!
Дирижер оркестра заканчивает наконец свой замысловатый комплимент:
— …с другой стороны сияет солнце. Необыкновенно красиво! А между сияньем дня и сумраком ночи, между огнем и хладом — вы, Ильдебранда…
КУФФАРИ. Спасибо. Как поэтично…
МАЭСТРО АЛЬБЕРТИНИ. Позвольте составить вам компанию?
КУФФАРИ. НО ЗДЕСЬ ОЧЕНЬ СЫРО… (Поплотнее закутывает шею норковым боа.)
Между тем кузина Эдмеи Тетуа продолжает рассказывать репортеру:
— С тех пор прошло тридцать лет, и мы с ней никогда больше не виделись. И вспомнить-то, по сути, нечего, простите… Ведь мы были совсем детьми…
ОРЛАНДО. Спасибо, все-таки кое-что я от вас узнал.
КУЗИНА ТЕТУА. Пожалуйста, пожалуйста…
С этими словами она удаляется навстречу второму офицеру, беседующему со своим коллегой.
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Когда светит луна, он не может стоять на вахте, так как у него, видите ли, нервы не выдерживают. Во время дневной вахты, когда светит солнце, он тоже не может находиться на палубе, потому что у него шелушится кожа. Зачем он вообще пошел в моряки? Чтобы забыть о своей несчастной любви? Иди тогда в шахтеры, в железнодорожники… на свете столько профессий…
Орландо, оставшись один, продолжает свой репортаж, предварительно ответив на чей-то поклон:
— Привет, привет! Что-то я не знаю тебя, приятель, хотя обязан говорить и о тебе, и еще о том толстяке… вон он — здоровается со мной.
Круглый, как воздушный шар, человек из группы пассажиров, опершись о борт, приветственно машет репортеру рукой.
ОРЛАНДО. Первый раз его вижу! Мда, странная все-таки у меня профессия!
Второй офицер продолжает жаловаться на матроса, который не желает ничего делать.
Капитан замечает:
— А мы напишем на него хорошенький рапорт.
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Прежде хорошенький рапорт надо бы написать на его отца, министра, который подсунул нам своего сынка…
Орландо, находящегося среди оживленно болтающих пассажиров, вдруг поражает необыкновенное зрелище: он видит молоденькую девушку в ореоле лучей позднего заката, словно сошедшую с полотна Боттичелли. Но не успевает Орландо ответить на чью-то улыбку и оглядеться вокруг, чтобы решить, что еще нужно сделать, как прекрасное видение исчезает.
Остаются лишь мрак, окутавший уже всю палубу, черные силуэты пассажиров, слова, которыми они перебрасываются с офицерами.
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Что прикажете делать с таким матросом? Взять его под арест?
КАПИТАН. Надо просто заглянуть в устав, черт побери!
ВТОРОЙ ОФИЦЕР. Да, а что скажет министр?
18. ОТКРЫТОЕ МОРЕ. НОЧЬ
Залитый огнями пароход, громко гудя, прорезает ночь.
19. БАР. НОЧЬ
Музыкальная фонограмма
Гости небольшими группками собрались в элегантно обставленном салоне. Склонившись над клавиатурой рояля, тапер обращается к одному из директоров оперного театра:
— Как можно не любить такую музыку?..
Орландо, погруженный в раздумья, сидит со своим стаканом у стойки бара.
Разговор идет главным образом о Тетуа.
ФИНАНСИСТ (за кадром). Она никогда не читала своих контрактов.
Фучилетто, ступая осторожно, чтобы никого не побеспокоить, направляется к дивану и тихонько спрашивает:
— Для меня местечко найдется?..
Но, проходя мимо Руффо Сальтини, не может удержаться, чтобы не задеть ее:
— Привет, толстуха, я без тебя жить не могу!..
А прислушавшись к тому, что говорит директор «Метрополитен-опера», с комической гримасой восклицает:
— Опять все то же! Опять сплошной елей! Скажете, нет?
ДИРЕКТОР «МЕТРОПОЛИТЕН-ОПЕРА». Казалось, практическая, реалистическая сторона дела оскорбляет ее до глубины души! Но при малейшем нарушении контракта она цитировала на память все его пункты, не упуская ни единой детали и поражая этим даже собственных адвокатов!
ФИТЦМАЙЕР (со смехом). Однажды перед входом в театр она мне сказала: «Нельзя ли убрать с афиши мое имя?»
В разговор вступает музыкальный критик — маленький, в очках с толстыми линзами, весь какой-то нахохленный и углубленный в себя:
— Нет, по-моему, она отлично отдавала себе отчет в своей неотразимости. Ведь она покоряла каждого, кому приходилось иметь с ней дело!
ДИРЕКТОР «ЛА СКАЛА». Что ж, возможно, так и казалось, но все-таки она была ужасно не уверена в себе… и так боялась незнакомых людей…
ФУЧИЛЕТТО. А по-моему, пора кончать с этими сказками о робкой девочке. Хотя бы, пардон, из уважения к ней самой! Какая там робкая девочка! Ее же все боялись. Кроме меня…
ЖУРНАЛИСТКА БРЕНДА ХИЛТОН. Вы утверждаете, что она была агрессивной?
ФУЧИЛЕТТО. Она могла запустить в тебя чем попало. Что, скажете, она не швырялась вещами?!
РУФФО САЛЬТИНИ (за кадром). Аурелиано!
Появляется официант, разносящий напитки, и Фучилетто, понизив голос, спрашивает у него:
— А нельзя ли стаканчик красного?
ЛЕПОРИ (за кадром). Лично у меня с Эдмеей никогда никаких проблем не было…
ОФИЦИАНТ (Фучилетто). Разумеется, синьор.
ФУЧИЛЕТТО. Но только ламбруско. Идет?
ОФИЦИАНТ. Ламбруско.
ЛЕПОРИ. Она была прекрасной партнершей… И очень меня ценила. Именно это делало идеальным наше сотрудничество, так сказать. Она всегда говорила, что я лучший… лучший итальянский тенор.
Фучилетто по обыкновению игнорирует эту тираду и посылает воздушные поцелуи Руффо Сальтини.
ЖЕНА ЛЕПОРИ. Да-да. Тетуа мне всегда говорила, что cantar[8] с Сабатино Лепори — одно удовольствие!
МАМАША ФОН РУПЕРТА. В моем доме ее восхищала одна картина. «Когда я смотрю на нее, — говорила она, — мне хочется плакать». И на глазах у нее появлялись слезы.
Орландо, уже успевший захмелеть и завязать дружбу с барменом, спрашивает у него:
— А ты что же, любезный? Неужто тебе нечего рассказать? (Вновь поворачивается к гостям, чтобы выслушать очередную порцию воспоминаний.)