— А вам можно?
У раненого был забинтован практически весь корпус: от груди до ног. Если ранение в живот, вода может стать ядом.
— Нельзя… — с горечью простонал солдат.
— Я вам губы оботру, — тут же принял я решение и, не найдя в повозке подходящей тряпицы, рванул низ собственной майки — лентой.
Потрескавшимися губами солдат жадно хватал ткань — старался всосать в себя влагу И на какое-то время ему полегчало; стих безумный огонь в глазах.
Раненый смерил меня, насколько позволяло ему лежачее положение, взглядом — сверху вниз, затем обратно.
— Замёрз?
— Угу! — зубы снова клацнули, и я стиснул их.
— Мешок… из-под меня… достань, — попросил раненый, делая паузы; видно было, что слова причиняют ему страдания.
Солдатский сидор лежал у раненого под головой. Я осторожно, боясь причинить боль бойцу, вытянул мешок.
— Развяжи, — голос раненого дрожал. — Там второй комплект. Гимнастёрка там. Там… — гримаса боли обезобразила лицо солдата. — Себе возьми. Надень сразу.
Я надел. Всё, естественно, было велико: и штаны, и верхнее. Штаны, кстати, пришлось держать руками, иначе спадали. Выглядел я, наверняка, нелепо.
— Сапог нет, — выдохнул солдат. — Извини.
— Спасибо, — поблагодарил я.
— Ремень бы ещё — помолчав, вздохнул раненый. — Да нет. Бечёвку… Здесь глянь, — он шевельнул пальцами правой руки. — В повозке.
Я нашёл бечёвку — несколько кусков: два раза крутанул вокруг штанов, завязал на бантик. Так же обмотался и сверху — по гимнастёрке.
— Вот и хорошо, — сказал солдат и застонал, видно было, что боль схватила ещё сильнее. — Ты, парнишка… вот что… — Голос раненого сошёл на хрип. — Слушай. Вот что. Ты… Я, это… не выживу. Передай моим. В Кунгур. Мои там… рядом с вокзалом…
— Адрес давайте, — сказал я, вздрогнув от того, что услышал название знакомого города. — Я напишу.
Как напишу? На чём? Чем? Откуда? Куда? Дойдёт ли письмо? Я не понимал, до конца не осознавал происходящего, но солдату пообещал, нельзя было иначе:
— Я напишу! Давайте адрес. И кому написать, говорите.
— Жене… Деткам… — прохрипел солдат. — Кунгур… Там…
Потом я с ужасом смотрел, как он… молчал. Молчал. Глаза — неподвижные — смотрели прямо на меня.
Он не успел назвать адрес. Не успел назвать имя жены и свою фамилию. Он умер.
Он был рядом со мной, но его уже не было…
Рядом с умершим лежал другой солдат. С забинтованной головой. Ни глаз, ни волос, ни подбородка — всё обмотано бинтами. Видны были только обожжённый нос и рот — тёмное отверстие с выбитыми зубами.
Этот солдат дышал, но был без сознания.
Страх мой всё усиливался и, наконец, достиг апогея. Я не выдержал, развернулся и со всех ног кинулся прочь от повозки. Бежал, не разбирая дороги. Натыкался на кусты, стволы деревьев, на каких-то военных, один раз даже на орудие. Бежал, пока не свалился в какую-то яму.
Громкий русский мат вернул мне сознание.
Яма оказалась окопом. В окопе, сидя на корточках, дремал красноармеец. Я свалился на него — зашиб плечо. Мог бы и голову. Хотя вряд ли! Голову красноармейца солидно и надёжно прикрывала каска.
— Ты!.. Твою!.. — орал красноармеец, тряся меня за грудки.
Он уже стоял — голова возвышалась над бруствером[1].
— Сёма…
Голос, раздавшийся откуда-то сзади и сверху, заставил нас вздрогнуть.
— Чо? — спросил Сёма. И рявкнул в последний раз: — Я-т-те!
Затем он разговаривал уже в полголоса.
— Спал? — строго спросил голос.
— Дремал, — вздохнул Сёма и понурился.
— Три наряда вне очереди!
— Това-арищ сержант! — протянул Сёма и отпустил меня — развёл руки в стороны. — Я ж…
— Бьют нас, бьют, а ему всё без толку! — сокрушался потом сержант.
Я не расслышал его фамилию, когда он представился, а переспросить постеснялся.
Мы с полчаса сидели с ним в окопе, который оказался практически передним краем обороны целой дивизии! Где-то впереди, прямо в поле, что простиралось перед окопом, имелось ещё особое боевое охранение. Но было оно невелико, как сказал сержант, и выдвинуто вперёд лишь на тот случай, чтобы предупредить основные силы, когда враг начнёт подбираться к нам втихую.
— Семён парень неплохой, — рассказывал сержант, периодически — зорко — простреливая взглядом пространство перед окопом. — Но устал. У нас, конечно, все устали. Считай, месяц — сплошной бой. Утром бой, днём бой, вечером бой, ночью… Ну, ночью иногда потише бывает. Чтоб им ни дна, ни крышки! — сержант сердито поджал губы. — Что им, тварям, в Европе не жилось?!
Про меня сержант уже знал. Конечно, не всё. У меня хватило ума не распространяться про тысяча девятьсот восемьдесят первый год. Но сержанту я сказал правду: зовут Андреем, учусь в шестом классе, где родители — не знаю, откуда гимнастёрка — из медсанбата. Я рассказал сержанту, как умер раненый. Сержант понял, крепко сжал мою руку, мол, держись! Я соврал в одном: сказал, что контузило, ничего не помню. То есть, что-то помню, что-то нет.
— Бывает, — согласился со мной сержант. И нахмурился. — Хуже только, что неопределённость с тобой.
— В смысле? — не понял я.
— Взять тебя с собой нам нельзя, — пояснил сержант. — Мы же, как ни крути, не гражданское учреждение, а воинская часть. Тем более, — он кашлянул, — в окружении мы. Да-а… Но и оставлять тебя нельзя. Как же — своих оставлять? Контузия опять же у тебя, как она подействует?
— Из двух зол нужно выбирать меньшее, — не по-детски рассудительно произнёс я.
— Ух, ты! — усмехнулся сержант. И с улыбкой взглянул на меня. — Ну-ка, ну-ка! И как же ты решаешь?
— С вами! — решительно выдал я.
— Герой! — то ли осуждающе, то ли одобряюще покачал головой сержант. — В медсанбат тебе надо — от огня подальше.
— Я там был, — напомнил я сержанту.
— Ну… — начал тот и недоговорил.
Где-то далеко что-то скрипнуло раз, другой, третий, затем раздался свист.
— Ховайся! — скомандовал сержант и буквально вдавил меня в дно окопа.
Затем на моей голове оказалась его каска.
А потом вокруг загрохотало!
Я думал, сержант начнёт стрелять из своей винтовки, но он тоже вжимался в окоп и лишь изредка привставал, чтобы выглянуть за бруствер.
Что-то большое и горячее упало рядом со мной, задев ногу чуть выше колена. Я ойкнул, зашипел. Сержант, тут же забыв обо всём, встревожено взялся за меня:
— Что, ранило? — И — счастливо рассмеялся: — Долго жить будешь, Андрюха! — Пояснил: — Осколок мины.
Осколок был небольшим, — у страха глаза оказались больше, — но выглядел он ужасающе: кусок острого, скрученного винтом металла.
Я глянул на свои солдатские штаны и вроде бы вздохнул, что вот, мол, дыра.
Миномётный обстрел прекратился внезапно. Тишина, даже не подумаешь, что так может быть, больно ударила по ушам.
Сержант тут же аккуратно приладил винтовку — ствол в поле, приклад в плечо — и стал ждать.
Минут десять звенящей тишины показались мне вечностью. И я тоже ждал атаки фашистов, даже не пытаясь представить себе, как это может выглядеть и что может случиться со мной. В итоге, вздрогнул не от звуков стрельбы, которой не случилось, а опять от голоса.
Сержант, убирая винтовку с бруствера, улыбнулся — повторил:
— Жить, Андрюха, будешь долго. Это они, гады, нас только пугают, хвастаются, что у них всего навалом: и самолётов, и мин…
Со стороны леса раздался шорох — к нашему окопу кто-то полз.
— Смена, — пояснил сержант. — Вместо Сёмы.
Красноармеец лет тридцати, с шикарными чёрными усами под носом, занял наш окоп, а мы с сержантом отправились в лес. Сначала ползком, затем шли, пригибаясь, а потом сержант выпрямился в полный рост и разрешил мне сделать то же самое — разрешил так, своеобразно:
— Хорош грибы искать, здесь их нет, не на Урале!
Я никогда раньше не видел этот пулемёт так близко. В кино — сколько угодно, на картинках в разных книжках про войну — много. Но вот так, чтобы потрогать рукой кожух, коснуться ручек, взять ленту с патронами, — ух!..
— Нравится? — спросил меня сержант.
Это был уже другой младший командир. Первого вызвали к начальству, и он оставил меня на попечение пулемётчиков.
Пулемётов было два. Два «максима»[2]. Всё, что осталось от пулемётной роты — один взвод.
Пулемётчиков тоже осталось немного — пять человек. Сержант — не тот, который первый, а второй — был за взводного, то есть за командира взвода. Первым расчётом командовал младший сержант — у него в петлицах красовался один треугольник[3]. В подчинении младшего сержанта имелся один красноармеец. Вот и весь расчёт, хотя, по словам сержанта, раньше пулемётчиков в расчёте было пять человек.
— А где др… — начал я и осёкся — понял, где другие; война же!
Взводный мой вопрос понял иначе. Мол, где люди из другого расчёта? Ведь второй «максим» стоял в гордом одиночестве!
— За обедом ушли. Оба. Я так решил. Пусть отдохнут.
— А я могу… — замялся я, даже не надеясь на чудо.
— Чего? — удивился сержант.
— Это, — выдавил я из себя. — Помочь.
— Помо-очь! — протянул сержант. И качнул головой, и развёл руками: — Ну-у…
Так в моих руках оказалась патронная лента. Без патронов. Их нужно было в ленту вставлять. В специальные такие кармашки — как раз под патрон.
Лента была из ткани, вроде бы брезент. Патроны лежали в обыкновенном ведре. Много, с горкой.
— Бери, вставляй вот так, — показал мне красноармеец — второй номер расчёта. — Вот так, вот так, — говорил он, и я следил за движениями его рук. — Как наберёшь всю ленту, отдашь мне, я проверю, потом в коробку уберу.
— А сколько? — спросил я.
— Чего сколько? — красноармеец хмуро уставился на меня; был он какой-то грустный, пожалеть хотелось.
— Сколько патронов надо вставить? — уточнил я.