— Двести пятьдесят, — последовал короткий ответ.
Ленту я собирал долго — пальцы устали, но справился и, довольный, передал, наконец, второму номеру. Тот быстро, но тщательно — несколько штук поправил — осмотрел ленту и качнул головой:
— Годится! — А потом вдруг оглянулся, кинул взгляд по сторонам и прошептал мне: — Слушай, если меня убьют…
Взводный и командир расчёта были рядом — услышали. Оба в голос рявкнули:
— Митяй, ты опять?!
— Да чё вы! — рассердился красноармеец. — Я ведь не хороню себя!
— Да ты уже сотый раз за два дня! — возмутился сержант.
— Да-а… — протянул Митяй. И махнул рукой, мол, ну вас всех: — Я ведь хочу, чтобы дома знали, где похоронят…
И все вдруг замолчали.
Я не знал, что сказать или спросить, и взялся за вторую ленту. Полез в ведро за патроном. Затем взял второй, третий…
Издалека послышался шум шагов. Он приближался. Вскоре между сосен показались два человека. Они шли к нам. Первый — торопясь. Второй — медленно.
Он вообще был нетороплив. Красноармеец Черепахин. Мой дед.
— Жизнь научила, — сказал он мне потом в одной из пауз, когда не стреляли ни фашисты, ни мы. — А поначалу-то шебутным был.
Жаль, но говорил он мало. Почти ничего не рассказал о себе…
На обед были щи.
Я ничего не едал вкуснее, хотя в котелке плавали лишь куски говядины и листы капусты. Ну, ещё посолено было в меру.
— Хороший нынче обед, — радовался взводный. — Последний раз так сытно дня три назад ели. Или четыре? — задумался он, удивляясь. — Надо же, забыл!
— Четыре, — вставил своё слово Митяй. От еды он веселее не стал — так же грустно смотрел по сторонам и в котелок. Хорошо, запасливым был — поделился со мной ложкой. Ещё и обрадовал: — Себе оставь. Пригодится. Глядишь, добрым словом помянёшь. Потом…
— Опять?! — чуть ли не взвыл взводный.
Первый сержант, с которым я сидел в окопе, так и не появился. Дела не дали или решил, что я уже не пропаду… В общем, я остался с пулемётчиками. Я остался бы с ними в любом случае, ведь здесь был мой дед!
Я чуть не проговорился, когда взводный представил мне его:
— Красноармеец Черепахин.
— Григорий Михайлович, — кивнул он мне и как-то неодобрительно покачал головой, глянув на мои босые ноги.
— Дед! — воскликнул я.
— Ты чего? — не понял дед и даже обиделся. — Мне только четвёртый десяток пошёл! У меня младшей, Зинке, года нет! В сентябре сорокового родилась. А сам я с десятого!
Я прикусил язык.
А потом меня посадили обедать.
Все сели вокруг котелков, которые принёс дед с напарником.
Щи мы ели без хлеба, его не было. Сухари, их было по несколько у каждого пулемётчика, взводный приказал не трогать:
— Оставим для ЭнЗэ[4]. Сегодня мясо, а что вечером или завтра — пока не знаем.
Митяй не удержался и тут.
— Что вечер да завтра? Через минуту-то что будет — вот бы знать…
Все уже скоблили ложками донышки котелков, и взводный готов был вновь прикрикнуть на солдата, как вдруг, разрывая тишину леса, начался очередной уже миномётный обстрел. А потом от опушки понеслось, ближе и ближе к нам:
— Немцы! Немцы!
— Ну, началось опять! Накаркал! — вздохнул взводный в сторону Митяя.
Со стороны опушки что защёлкало, затрещало. Потом раздался жёсткий командный голос. Такой мог принадлежать только серьёзному командиру, потому что и сержант, и вся наша команда — все тут же подскочили и кинулись каждый к своему оружию.
— Пулемётчики! На места! — приказал голос.
Сержант, то есть взводный, схватив несколько пулемётных коробок, кивнул мне:
— Хватай воду, ленты, и за нами! Только не высовывайся вперёд и, когда мы заляжем, падай раньше! Все остальные, сами знаете, что и куда!
— Ага! — сказал я.
Младший сержант и красноармейцы, среди которых был мой дед, — а я так и не успел с ним поговорить толком! — подхватив пулемёты, покатили их на звуки боя.
Сердце моё заколотилось, грозя пробить грудную клетку, ладошки и спина вспотели. Боясь опоздать за дедом, я рванул следом, потом вспомнил про воду и ведро с патронами. Вернулся.
Вода была в обыкновенных стеклянных бутылках: пол-литровых. Бутылки стояли в солдатском мешке. Снаряжённую мной ленту, вторую, я накинул на плечо. Чтобы не упала на землю, так ухватил за кармашки, — костяшки на пальцах побелели.
Под соснами, где мы обедали, осталось ещё несколько коробок с пулемётными лентами и ведро с патронами. Всё я взять не смог — руки были заняты. Дед, уже исчезнув за деревьями, крикнул:
— Запомни место! Потом патроны принесёшь!..
Последние до края леса метры я преодолевал ползком. Над головой свистело, на землю падали ветки, ссечённые чужими пулями. Пули врезались и в стволы, как будто кто-то забивал в деревья гвозди — молотком:
— Бах! Бах!
Позиции пулемётчиков, оказалось, заранее подготовленные, были немного в другом месте — не там, где я утром свалился в окоп. Здесь край леса острым углом треугольника врезался в поле. Огонь отсюда можно было вести сразу на две стороны. И расчёт младшего сержанта уже стрелял. С хоботка «максима» срывались огоньки пламени.
Расчёт деда пока молчал. Сам он лежал за пулемётом, казалось, безучастно глядя в смотровую щель в стальном щитке. Его напарник нервно поправлял ленту.
Сержант, приложив к глазам бинокль, командовал:
— Гриша, подожди! Пусть поближе подойдут!
Я глянул туда, куда смотрел наш взводный, и в горле моём моментально пересохло. Если со стороны младшего сержанта на нас наступала только немецкая пехота — длинные серые цепи, то со стороны деда, кроме пехоты, — пять бронемашин! Колёсные, тяжёлые — на каждой по пушке и пулемёту. Пушки пока не стреляли, видимо, не зная цели, а пулемёты буквально поливали свинцом пространство перед собой.
Рука моя сама полезла в мешок с бутылками. Всего глоток воды — и мне стало бы легче.
— Куды-ыть! — прошипел взводный, десятым чувством уловив моё движение. — Это для пулемётов! Терпи, парень!
Дед, на мгновение оторвавшись от пулемёта, сказал мне:
— Давай за патронами. Коробки принеси. И ведро не забудь.
И я рванул назад. Естественно, заплутал. Запнулся о какой-то корень, хряпнулся, приложившись носом о сухую ветку! Здорово испугался, что сломались очки, схватился за лицо… и обмер: очков не нащупал!
Там, откуда я появился здесь, зрение у меня было — не позавидуешь. Очки носил со второго класса. На минус пять с половиной, если кому понятно. А здесь…
Не веря такому счастью, ещё раз осторожно ощупал лицо и убедился: очков нет, а я прекрасно вижу и без них!
Неужели так будет всегда?! — я вскочил на ноги и вдруг понял, что поднимаюсь ещё выше: земля уходит из-под ног.
Затем до меня дошло, что это просто кто-то здоровенный взял меня за шкирку и, как щенка, поднял в воздух.
— Кто такой?
— П-пулемётчик, — икнул я.
— Откуда?
— Оттуда! — я неопределённо махнул рукой в направлении разгоревшегося боя.
— Кто командир расчёта?
Тут я смог наконец-то, крутанувшись в воздухе, рассмотреть державшего меня человека.
У командира на петлицах были два кубика и перекрещенные пушечки: лейтенант-артиллерист. Свой, не враг.
И я с радостью выдохнул:
— Красноармеец Черепахин!
Меня тут же опустили на землю.
— Почему не с расчётом?
— За патронами послали! — выдохнул я и обрадовался во второй раз: в просвете между деревьев увидел знакомое место — то, где мы обедали. Там лежали коробки с патронными лентами, и стояло знакомое ведро. Теперь уже определённо я махнул рукой: — Вон!
— Подносчик, значит… — выдохнул лейтенант. И взглянул на меня оценивающе: — Видок у тебя, пацан!
Я развёл руками, но тут же подобрался, вытянулся, как суслик, навострив уши — услышал, как ударили пушки немецких бронемашин.
— Товарищ лейтенант, вас на позицию! — как из ниоткуда рядом возник боец, судя по петлицам тоже артиллерист, но уже не командир — красноармеец.
Лейтенант смазал меня ладонью по макушке и исчез за деревьями. Я воспринял это как должное и тут же кинулся к коробкам. Решил взять сразу все, их было восемь, и ахнул: не могу! Потом поднял одну, прикинул — получилось не меньше десяти килограммов. В итоге взял три. Нёс стопкой перед собой. Туда, где уже вовсю трещали оба наших пулемёта. И младший сержант, и дед дело своё знали: немецкая пехота лежала, не смея поднять голов. И всё было бы ничего, если бы не бронемашины!
Сразу три фонтана земли встали перед окопчиком деда!
Я испугался так, что выронил свою ношу: неужели ещё словом с родным человеком не перекинусь?
Две бронемашины переползали на ту сторону, где вёл бой расчёт младшего сержанта — враги определили наше расположение.
— Давай им по колёсам! Дырявь! — кричал взводный, и было непонятно, кому он кричит: младшему сержанту или деду.
И ещё три взрыва прогрохотало на позициях пулемётчиков. Рухнула сосёнка, перебитая осколками на высоте полутора-двух метров; примерно такого же размера верхняя часть дерева упала рядом со мной. Я почувствовал на губах вкус крови, с трудом, чуть позднее догадавшись: не пуля, не осколок — куском коры так припечатало.
Сержант присел, схватил с пояса гранату. Но пулемёт младшего сержанта смолк, и взводный кинулся к нему:
— Алёшка! Куда?
— Всё, — выдохнул младший сержант, перевернулся на спину и закрыл глаза; на губах пеной выступила кровь.
Сквозь грохот боя я с трудом расслышал голос деда:
— Патроны!
Я бухнулся на коленки, только сейчас сообразив, что, стоя в полный рост, представляю собой отличную мишень для фашистов и выдаю нашу позицию. С одной коробкой в руках я пополз к деду. И тут же услышал голос сержанта:
— Патроны!
Красноармеец из расчёта деда был ранен — прострелена правая рука. Левой он выхватил у меня коробку, скривился от боли, подполз к «максиму».
Я понял: мне нужно к другому пулемёту. Схватил другую коробку, перекатился к сержанту: он был один. И — плакал.