ПОПЫТКА КОММЕНТАРИЯ
Предметом нашего комментария станут три фразы из «Тамани»: «В ней было много породы… порода в женщинах, как и в лошадях, великое дело; это открытие принадлежит Юной Франции. Она, то есть порода, а не Юная Франция, большею частью изобличается в поступи, в руках и ногах; особенно нос много значит. Правильный нос в России реже маленькой ножки» [Лермонтов 1957: 6, 256]. Внимание комментатора здесь прежде всего привлекает «Юная Франция». Традиционные пояснения определяют ее максимально широко как «молодых французских писателей романтического направления после революции 1830 года» [Лермонтов 1957: 6, 667], причем либо вообще не уточняют их имен, либо называют писателей уже отнюдь не молодых (Шарля Нодье 1780 года рождения) и не входивших ни в какое формальное объединение (см., например: [Лермонтов 1981: 4, 463]).
Что же касается источника самого «открытия», касающегося «породы» в женщинах и лошадях, то таковым называют стихотворение «Канарису» из сборника Виктора Гюго «Песни сумерек» (Chants du crépuscule, 1835) [Лермонтов 1996: 274] – скорее всего просто потому, что ссылка на эту цитату имеется в словаре Литтре.
Между тем сравнения красивой женщины с породистой лошадью – плод увлечения аристократической французской публики конным спортом (увлечения, которое в свою очередь было одним из проявлений англомании, охватившей французский свет на рубеже 1820–1830‐х годов [Matoré 1967: 54]) – встречались отнюдь не только у Гюго. К ним довольно часто прибегал Бальзак; во всяком случае такие уподобления встречаются в двух произведениях, относительно которых известно наверняка, что Лермонтов был с ними знаком. Это, во-первых, одна из глав той самой «Тридцатилетней женщины», к которой, как давно установлено, восходит сравнение Печорина с «тридцатилетней красоткой на своих пуховых креслах». Там о «хорошенькой женщине» говорится: «on aurait pu la comparer à un cheval de race piaffant avant la course» («ее можно было бы сравнить с породистой лошадью, которая перед бегом бьет копытом землю») [Balzac 1976–1981: 2, 1149; Бальзак 1951–1955: 2, 161; пер. А. Худадовой]157. Во-вторых, это роман «Герцогиня де Ланже» – вторая часть трилогии «История Тринадцати», по образцу которой участники кружка Шестнадцати назвали свое братство158. Здесь один из приятелей главного героя, маркиз де Ронкероль, говорит о заглавной героине: «Entre nous, elle aurait besoin d’être préalablement formée par un homme comme moi, j’en ferais une femme charmante, elle a de la race; tandis qu’à vous deux, vous en resterez à l’ABC de l’amour» («По правде сказать, ей бы не мешало предварительно попасть в обучение к такому повесе, как я; я бы сделал из нее очаровательную женщину, в ней чувствуется порода; боюсь, что вдвоем вы с ней не одолеете и любовной азбуки») [Balzac 1976–1981: 5, 983; Бальзак 1951–1955: 7, 210; пер. М. В. Вахтеровой]. В этом отрывке лошади не названы напрямую, однако, согласно словарям первой половины XIX века, выражение «de race» использовалось в это время преимущественно по отношению к лошадям159, и, следовательно, само употребление его рядом с именем женщины уподобляло ее лошади. Наконец, в чрезвычайно популярном романе Бальзака «Отец Горио» (1835), который также вряд ли мог остаться неизвестным Лермонтову, один из персонажей (между прочим, уже упоминавшийся маркиз де Ронкероль) называет графиню де Ресто «un cheval de pur-sang» (чистокровная лошадь) и Бальзак комментирует это определение: «Cheval de pur sang, femme de race, ces locutions commençaient à remplacer les anges du ciel, les figures ossianiques, toute l’ancienne mythologie amoureuse repoussée par le dandysme» («„Чистокровная лошадь“, „породистая женщина“ – такие выражения стали вытеснять небесных ангелов, оссиановские лица – всю старую любовную мифологию, отвергнутую дендизмом») [Balzac 1976–1981: 3, 77; Бальзак 1951–1955: 3, 33–34; пер. Е. Корша].
Вообще эти уподобления в 1830‐е годы сделались во Франции настолько популярными, что историк французского языка ворчал в 1845 году: «Не стыдно ли: у нас пишут о женщине, что она породистая, чистокровная, что у нее отличный круп, прекрасная грива, великолепная лошадиная грудь и бойкий шаг?» 160
Казалось бы, все сказанное дает комментатору право вообще не искать конкретного источника для лермонтовского фрагмента или ограничиться указанием на Бальзака161, тем более что этому указанию не противоречит лермонтовская ссылка на «Юную Францию». Впрочем, отнюдь не потому, что Бальзак в самом деле входил в тот маленький кружок малоизвестных литераторов, который принял название les Jeunes-France162. Название это – неологизм, введенный в оборот газетой «Figaro», которая в целом ряде статей августа – сентября 1831 года высмеивала карикатурный тип «юнофранцуза» (le Jeune-France)163. Новшеством были слова Jeune-France с мужским артиклем (именно этот оттенок я пытаюсь передать непривычным «юнофранцузом»). И до, и после того привычным было другое словосочетание – Jeune France c женским артиклем; им – вполне всерьез, уважительно и без тени иронии – обозначали новое, образованное и либеральное поколение французов164, но эта «юная Франция», католическая ли, вольтерьянская ли, не рассуждала о «породистых женщинах»; ее волновали другие, более отвлеченные материи.
Вернусь, однако, к тем «юнофранцузам», о которых писала газета «Figaro». Термин возникает как карикатура на небольшую группу ультраромантиков, причем создатель термина подчеркивает, что он высмеивает не их политические убеждения, а их литературные вкусы и экстравагантное бытовое поведение: «„Юнофранцузы“ смешны своими повадками, литературными мнениями, нарядами, даже нравами, но не политическими пристрастиями – пристрастиями великодушными и делающими им честь; священными пристрастиями, которые разделяем и мы»165. Юнофранцуз эпатирует буржуа своими якобы средневековыми нарядами, своим поведением (любит пунш, восхищается ночной природой, говорит о смерти, пьет из черепа любовницы и проч.), своим жаргоном (пишет без глаголов, вскрикивает «феноменально» и «пирамидально») и даже своим волосяным покровом (главная отличительная черта юнофранцуза – бородки: «монашеская, капуцинская, козлиная, средневековая, бородка млекопитающего»166).
Гозлан не называет никаких имен (исключение составляет Бальзак, о чем чуть ниже); он имеет в виду вообще юных неумеренных романтиков. Но новый термин стал самоназванием небольшой группки малоизвестных в ту пору писателей и художников, которые поклонялись Гюго и участвовали в его «группе поддержки» на знаменитой премьере «Эрнани» 25 февраля 1830 года. Во всяком случае, один из этих литераторов, Филотей О’Недди, в 1862 году в письме к Шарлю Асселино подтверждал, что он и его друзья называли себя «юнофранцузами» (les Jeunes-France) [Bénichou 1971: 442]167. Из участников группы в «большую» литературу впоследствии вошли двое: Теофиль Готье и Жерар де Нерваль, да еще, отчасти, Петрюс Борель. О реальном времяпрепровождении этих «юнофранцузов» известно немного – в основном из мемуаров Готье, написанных сорок лет спустя [Gautier 1874; рус. пер.: Готье 1972: 1, 477–546]168.
Гозлан в статье из «Figaro» от 30 августа 1831 года издевательски причисляет к «юнофранцузам» и Бальзака: «Юнофранцуз родился в тот день, когда живопись обручилась с романтической литературой. <…> С этого дня художники взялись за перо, а литераторы отрастили бородку. Вот отчего существует газета под названием „Артист“, выпускаемая художниками; вот отчего Бальзак принадлежит к юнофранцузам». Однако эту «шпильку» в адрес Бальзака, злоупотреблявшего «живописными» описаниями, не стоит принимать всерьез; на самом деле, судя по всему, что известно о Бальзаке, он в эту группу не входил. Бальзак был на десять лет старше ее участников и вдобавок, в отличие от них, к 1831 году уже имел довольно знаменитое имя (кстати, и фирменной «юнофранцузской» бородки у него, судя по сохранившимся портретам, не было).
Впрочем, при взгляде из России ситуация виделась иначе. Здесь с легкой руки О. Сенковского, напечатавшего в 1834 году статью «Барон Брамбеус и юная словесность», стала общепринятой иная версия: новая, или юная, французская словесность – это «Гюго, Жанен, Сю, Бальзак с товарищи» [Сенковский 1834а: 47]169. Таким образом, на русской почве причисление Бальзака к «юной Франции» казалось вполне естественным. Означает ли это, что вопрос об источнике фрагмента о «породе» и «юной Франции» можно считать решенным и что источник этот – творчество Бальзака?
Нет; наш комментарий на этом месте только начинается. Дело в том, что во французской литературе 1830‐х годов есть произведение, которое так и называется «Les Jeunes France» (именно так, без дефиса). Этот сборник вышел в Париже в августе 1833 года с подзаголовком «Romans goguenards»170, и это определение (в дословном переводе «Насмешливые романы», хотя, пожалуй, точнее было бы сказать «глумливые» или даже «ернические») как нельзя лучше передает дух вошедших в книгу новелл: все они высмеивают ультраромантических «юнофранцузов», их неумение отличать реальную жизнь от литературных выдумок, их маниакальное пристрастие к фантастике в духе Гофмана или средневековому искусству. Само название этого сборника немедленно приходит в голову при упоминании о «юной Франции». Однако если бы дело ограничилось только этим совпадением, предпол