нили не просто водевиль, вы сочинили главное произведение эпохи; Гомер написал „Илиаду“, Вергилий написал „Энеиду“, а вы создали „Паяцев“ и Бильбоке» [Semaine des familles 1866: 451–452]. Нынешнему читателю эта фраза кажется вызывающим парадоксом; нам не менее трудно увидеть в Бильбоке тип, достойный упоминания рядом с Гомером и Вергилием, чем угадать, как именно Одри произносил со сцены коронные фразы Бильбоке. Но для людей середины XIX века ничего парадоксального в такой трактовке не было.
Неттман, впрочем, ставит Бильбоке в один ряд не только с Гомером и Вергилием, но также с Робером Макером и с Вотреном – страшным каторжником, которого Бальзак вывел в двух романах и в одной пьесе, однако подчеркивает его отличие от этих двух грабителей и убийц:
Подобно Роберу Макеру и Вотрену, Бильбоке – это тип. Вотрен— зловещий негодяй, Робер Макер – глумливый мошенник, злоумышленник, у которого на устах шутки, а на руках кровь. Бильбоке же не зол, он принадлежит к многочисленному племени людей с нестрогой моралью, которые не очень четко различают свое и чужое [Semaine des familles 1866: 451].
Иначе говоря, Бильбоке – плут и авантюрист, но, в отличие от Робера Макера, никому не делающий зла. Между прочим, именно это позволило трем литераторам: Морису Алуа, Таксилю Делору и Эдмону Тексье – сделать Бильбоке повествователем, от лица которого написаны трехтомные «Мемуары Бильбоке» (1854) – род обозрения современной политической и литературной жизни, в котором авторы эксплуатируют не «корыстолюбивую», а авантюрную сторону этой фигуры192. Однако чаще вспоминалась как раз первая сторона, сконцентрировавшаяся именно в возгласе «Спасаем кассу!». Даже из приведенного выше перечня (далеко не исчерпывающего) тех контекстов, в которых оно употреблялось в течение XIX века, видно, что первоначальная игра на двух значениях забылась. О барабане помнили только специалисты, большинство же авторов и читателей видели в этом возгласе не что иное, как выражение эгоизма и корыстолюбия. «Спасаем кассу!» – восклицание человека, который более всего интересуется сохранением собственного кошелька. Именно в этом значении употребил их и переводчик «Капитала» Жозеф Руа.
Мы не знаем, видел ли сам Руа пьесу «Паяцы». Он родился и вырос на юго-западе Франции, в департаменте Жиронда, в год парижской премьеры ему было восемь лет, затем он занимался серьезными вещами: переводил Фейербаха, писал статьи в газеты в прогрессистском духе, неугодном властям Второй империи, за что в 1863 году поплатился штрафом и двухмесячным тюремным заключением [Marx 1993: XIV]. Очень возможно, что о первоначальном буффонном значении фразы «Спасаем кассу!» (когда под кассой подразумевался барабан) он не помнил. Зато в новом «антиэксплуататорском» значении фраза эта плавно и без всяких швов вставилась в текст Маркса, обличающий алчных капиталистов.
Точно так же мы не знаем, заметил ли эту вставку Маркс, хотя известно, что он читал и правил перевод Руа (что, как уже было сказано, обозначено на титульном листе). Более того, в «Послесловии к французскому изданию», датированном 28 апреля 1875 года, Маркс, несмотря на упомянутые выше претензии к Руа, указал, чем он обязан его переводу:
Г-н Ж. Руа обещал дать возможно точный и даже дословный перевод. Он добросовестно выполнил свою задачу. Но как раз его добросовестность и точность заставили меня изменить редакцию, чтобы сделать ее более доступной для читателей. Эти изменения производились по мере выхода отдельных выпусков книги и не всегда с одинаковой тщательностью, что привело к неровности стиля. Но раз взявшись за работу по проверке, я почувствовал себя вынужденным распространить ее и на основной текст оригинала (второе немецкое издание) с целью упростить одни места, расширить другие, дать дополнительные исторические или статистические материалы, пополнить критические замечания и т. д. Каковы бы ни были литературные недостатки этого французского издания, оно имеет самостоятельную научную ценность наряду с оригиналом, и потому им должны пользоваться и читатели, знакомые с немецким языком [Маркс 1960: 26].
Маркс в самом деле перерабатывал свой текст для последующих изданий, в частности и по результатам редактирования французского перевода, однако интересующий нас фрагмент и во втором немецком издании 1872 года, и во всех последующих остался без изменений, то есть без упоминания «кассы». С другой стороны, перевод Руа, который переиздавался с 1872 года 11 раз, последний раз в издательстве «Flammarion» в 2008–2014 годах, по-прежнему печатается с упоминанием «кассы». В таком виде он воспроизведен даже в авторитетной серии «Bibliothèque de la Pléiade» (1965). Готовивший это издание Максимильен Рюбель, по свидетельству современной исследовательницы, «сравнивал перевод с оригиналом и указывал разночтения в примечаниях и вариантах» [Le Moullec-Rieu 2015], однако к словам «спасаем кассу» никакого текстологического примечания в издании Рюбеля нет [Marx 1965: 817].
Рукописи и письма Маркса к Руа не сохранились, поэтому о правке Маркса судить нельзя, но сохранились письма Руа к Марксу, из которых видно, что переводчик заботился об интересах французского читателя и уговаривал Маркса исключить из текста те места, которые этого читателя могут отпугнуть, например примечания о Прудоне [Marx 1993: XX]. О том же 15 февраля 1875 года писал Марксу и издатель французского перевода Морис Лашатр:
Ваша книга продолжает отправлять читателя в такие сферы, которые недосягаемы для ума толпы. Я с истинной горечью констатирую, что французские рабочие, менее образованные, чем рабочие немецкие, ничего не смогут усвоить из вашего сочинения. Я правлю гранки, я читаю ваши рассуждения с почтением, но ничего в них не понимаю. Между тем, поскольку мой умственный уровень – уровень вполне заурядный, я делаю из этого вывод, что большинство читателей поймет в ваших великолепных теориях не больше моего, если вы не переведете их на язык, доступный простым смертным [Marx 1993: XXVII].
Руа, по-видимому, старался хотя бы отчасти приспособить Марксово сочинение к «заурядному» французскому уровню. Правда, ни Маркс, ни Энгельс в конечном счете этих его стараний не оценили; Энгельс, например, 29 ноября 1873 года писал Марксу как раз насчет восьмой главы о рабочем дне, в которой содержится интересующий нас фрагмент с «кассой», что в переводе Руа из нее пропали «весь сок, вся сила, вся жизнь» [Marx 1993: XLI]. Но даже Жан-Пьер Лефевр, посчитавший необходимым сделать новый французский перевод «Капитала», признает, что он обновлял в основном терминологию, а Руа, несмотря на все погрешности, во многих местах выходит из положения блестяще [Marx 1993: XLII].
Представляется, что именно так – блестяще – Руа вышел из положения, когда вставил в немецкий текст фразу из французской комедии и таким образом в этом месте перевел Маркса не только с немецкого на французский, но и с языка научного на язык широкой публики. Вообще-то переводчику так поступать не полагается. Но данная вставка – не произвольная отсебятина, а остроумный шаг навстречу читателю, проявление переводческой заботы о нем. А кроме того, она интересна тем, что свидетельствует о долголетии пустяковой на первый взгляд комедии-парада «Паяцы» и ее героя – плута и авантюриста, чьи реплики, оторвавшись от пьесы, продолжали жить своей жизнью на протяжении всего XIX столетия.
ПРИ ЧЕМ ТУТ КОНДИЛЬЯК?КОММЕНТАРИЙ К ОДНОЙ ФРАЗЕ ИЗ РОМАНА ТУРГЕНЕВА «ОТЦЫ И ДЕТИ»
Уж сколько раз твердили миру, что комментировать нужно «адресно», применительно к данному фрагменту текста193. Но на практике это делается далеко не всегда. Разбираемый ниже казус демонстрирует, что открывается, если не просто переписать сведения (впрочем, совершенно правильные) из энциклопедий, но вдуматься в комментируемый пассаж.
В двенадцатой главе романа «Отцы и дети» Тургенев описывает правительственного чиновника «из „молодых“», который «считался прогрессистом»:
Он даже следил, правда, с небрежною величавостию, за развитием современной литературы: так взрослый человек, встретив на улице процессию мальчишек, иногда присоединяется к ней. В сущности, Матвей Ильич недалеко ушел от тех государственных мужей Александровского времени, которые, готовясь идти на вечер к г-же Свечиной, жившей тогда в Петербурге, прочитывали поутру страницу из Кондильяка; только приемы у него были другие, более современные [Тургенев 1981: 58].
Комментатор академического собрания сочинений А. И. Батюто, разумеется, поясняет оба имени собственных. Мы узнаем, что Софья Петровна Свечина (урожд. Соймонова, 1782–1859194) – «писательница-мистик», а Э. Кондильяк (1715–1780) – «французский просветитель, философ-деист и сенсуалист». Кроме того, приведены две подробности, одна, насчет Кондильяка, ненужная и никак не аргументированная: «Очевидно, имеется в виду книга „Трактат об ощущениях“ (1754)», а вторая, насчет Свечиной, необходимая, но недостаточная: «Ее сочинения, изданные в 1860 г., оживленно обсуждались в дворянских кругах русского общества» [Тургенев 1981: 461]. Тот же комментарий повторен и в новейшем издании романа в серии «Литературные памятники» [Тургенев 2008: 583].
В самом деле, в 1860 году в Париже граф Альфред де Фаллу, друг, единомышленник и душеприказчик Свечиной, в 1815 году в Петербурге перешедшей в католичество, а с 1818 года постоянно проживавшей во Франции, издал двухтомник, включающий ее жизнеописание (в первом томе) и ее сочинения (в томе втором) [Swetchine 1860]. Вскоре после выхода этой книги, в апреле 1860 года, Евгения Тур (псевдоним Е. В. Салиас-де-Турнемир) опубликовала в «Русском вестнике» крайне негативную рецензию на эту книгу, вследствие чего в русской прессе завязалась оживленная дискуссия по поводу фигуры Свечиной, в которой приняли участие сам редактор «Русского вестника» М. Н. Катков, Н. Г. Чернышевский и многие другие русские литераторы (см. подробнее: [Дмитриева 2007: 515]). Суть этой полемики в данном случае не так важна, важно лишь то, что имя Свечиной часто появлялось в печати в те годы, когда Тургенев работал над своим романом (а замысел «Отцов и детей» возник у него летом 1860 года [Тургенев 1981: 417]), и Тургенев об этом знал: полемику Каткова с Евгенией Тур он упоминает в письме к П. В. Анненкову от 22 мая/3 июня 1860 года [Тургенев 1987: 4, 194, 561].