[Нет, милая, но я получил удовольствие, которое ни с чем сравниться не может], а когда я ей рассказал, что было, то можешь понять, зная ее добрую душу, была ли она тронута. Ah! Mon oncle! Mon oncle partout, où l’on peut faire du bien… [Дядюшка, дядюшка повсюду, где можно сделать добро…] – Да и не договорила, ушла, стыдясь слез своих [Булгаков 1902: 91].
Разговор, шедший исключительно по-французски, воспроизводится в русском письме на языке оригинала.
Бывало, что сами разговоры велись с перебивками – то по-русски, то по-французски; некоторые письма воспроизводят и это. Например, из описания тем же Булгаковым пребывания императорской четы в Москве (в письме брату от 27 октября 1831 года) следует, что императрица Александра Федоровна говорила только по-французски, а император Николай I то на одном языке, то на другом. Ольге, дочери А. Я. Булгакова, император говорит сначала по-французски: «Votre mari a l’air très jeune, on ne lui donnerait pas plus de 18 ans. – Il en a 22, Sire [Ваш муж выглядит очень молодо, ему не дашь больше восемнадцати. – Ваше Величество, ему двадцать два]». На это император отвечает по-русски: «Хорошо делаете, Ольга Александровна, что настоите, чтобы он служил», а через некоторое время, когда доходит дело до просьб, снова переходит на французский, но ненадолго: «voyons, de quoi s’agit-il, dites ce que vous désirez sans préambule [так в чем же дело, скажите прямо, что вам угодно], лишь бы от меня зависело» [Булгаков 1902: 117]. Или другая идиллическая картинка: игры в фанты во время императорского визита в Москву. Обер-камергер Головкин объявляет фанты. Когда дошло до Государя, то Его Величество тронул ему пальцем нос. Головкин сказал: «O, pour celui-là, il sera toute sa vie mené par le nez» [А этого всю жизнь будут водить за нос]. Невольно все захохотали, а Государь сказал: «Mais cela n’est pas à supporter; on me rosse, on dit que je serai mené par le nez» [Но это невыносимо; меня колотят, мне сообщают, что меня будут водить за нос]. – Oui, Monsieur, – прибавила Императрица, – et par moi [Да, милостивый государь, и делать это буду я; Булгаков 1902: 123; письмо от 2 ноября 1831 года].
Этот фрагмент интересен среди прочего еще и тем, что свидетельствует: при всем своем – широко известном – стремлении насаждать при дворе «русскость» (в частности, парадное русское платье) Николай I не чуждался в частном быту французских реплик227.
Французские вкрапления в русских письмах подтверждают, что по-французски, причем на вполне русские темы, говорили в повседневной жизни не только император, но и высшие сановники. Вот, например, князь А. Н. Голицын, в прошлом министр народного просвещения, а в 1839 году главноначальствующий над почтовым департаментом, обсуждает с А. И. Тургеневым речь московского митрополита Филарета: «Прочитав речь его, он сказал мне: „C’est éloquent“ [Это красноречиво] – Я: „Oui, c’est adroit“ [Да, очень ловко]» [Тургенев 1839: 47об.; письмо от 21 сентября/октября]. Значит, Голицын с Тургеневым говорили по-французски. Сходным образом по-французски происходила и беседа П. А. Вяземского с Бенкендорфом в апреле 1830 года, когда опальный Вяземский, долго добивавшийся «реабилитации» и места в службе, наконец получил аудиенцию у шефа жандармов. Именно в ходе этой беседы Бенкендорф произнес знаменитую фразу о том, что «ваши заблуждения были заблуждениями всех нас, всего нашего поколения»; так вот, описывая эту беседу в русском письме к жене 12 апреля 1830 года, Вяземский и реплики Бенкедорфа, и свои ответы передает по-французски – то есть, очевидно, так, как они и были сказаны [Вяземский 1936: 232, 234].
В приведенных случаях устный разговорный источник французских эпистолярных вкраплений очевиден. Но немало таких случаев, когда его наличие ничем не доказано, однако, поскольку никаких других объяснений перехода на французский найти нельзя, приходится предположить, что в основе лежит какой-то французский обмен репликами. Так, в русском письме от 16 декабря 1830 года К. Я. Булгаков рассказывает брату о премьере русской пьесы («романтическое представление» А. А. Шаховского по мотивам романа Загоскина «Юрий Милославский») – и внезапно переходит на французский:
Третьего дня ездили мы смотреть Милославского на Большом театре. Он был совершенно полон. On a saisi avec enthousiasme toutes les allusions, surtout lorsqu’il s’agissait d’attachement au souverain et d’amour pour le pays [Публика с энтузиазмом ловила все намеки, особенно когда заходила речь о привязанности к Государю и любви к отечеству]. Сашка мой так и прыгал на стуле. Я рад был видеть у него не раз слезы на глазах [Булгаков 1903: 432]228.
По всей вероятности, свой патриотизм петербургские зрители выражали по-французски, и петербургский почт-директор воспроизвел их восторженные реплики на том языке, на каком они были высказаны.
Со своей стороны московский Булгаков излагает собственные театральные впечатления; в письме от 9 апреля 1828 года речь идет о московской премьере французской мелодрамы Дюканжа «Trente ans, ou la Vie d’un joueur» [Тридцать лет, или Жизнь игрока], которую Александр Яковлевич критикует за излишнюю «неистовость»:
Есть сцены, кои душу раздирают и в ужас приводят. Я, право, не мог дослушать и уехал, не дождавшись последней эпохи игрока. Волков также дал себе слово никогда не бывать. Mais comme on aime les grandes émotions! Imaginez-vous que cet immense théâtre était tout plein, surtout des femmes [Но как же любят люди сильные чувствования! Вообразите, что весь огромный театр был полон, причем преимущественно женщинами]. Я нашел одну в коридоре, которой давали капли и воду пить; везде слышны были слезы [Булгаков 1901: 142].
По-видимому, женские эмоции выражались по-французски – и Булгаков о них именно так и рассказывает.
Во всех предыдущих случаях (число которых, разумеется, может быть умножено) переход на французский нетрудно объяснить с большей или меньшей доказательностью. Но есть целый ряд французских интеркаляций в русские письма, для которых, как мне кажется, убедительного объяснения найти невозможно.
На Гаспаровских чтениях в ходе обсуждения моего доклада С. Н. Зенкин предположил, что французские вкрапления в русских письмах могут служит своего рода оценочным курсивом, призванным выделить несколько слов на общем фоне, – то есть, добавлю от себя, выступить примерно в той функции, в которой французские слова выступают в некоторых литературных текстах, например в «Анне Карениной» или в «Подростке»229. Однако для фрагментов, приведенных ниже, такое объяснение вряд ли подходит; в том-то и дело, что французские фразы в них ничем качественно не отличаются от соседних русских.
Между прочим, сами пишущие иногда осознают эту необъяснимость. Александр Булгаков, обычно писавший брату по-русски, вдруг 30 декабря 1829 года замечает с изумлением: «Не знаю, почему надписал по-французски число, начиная письмо к тебе, но puisque c’est ainsi, je continuerai de même» [Булгаков 1901: 381–382]230. Но такие рефлексии редки; как правило, переход на французский не сопровождается никакими комментариями – и причины его остаются неясными.
В письме от 30 мая 1831 года А. Я. Булгаков рассказывает брату по-русски комический эпизод: княгиню Веру Федоровну Вяземскому, жену Петра Андреевича, перепутали с другой княгиней Вяземской, сильно старше (вдовой генерал-прокурора времен Екатерины II). Все это изложено по-русски, и вдруг вклинивается французский комментарий: «il fallait voir les rires de la princesse» [нужно было видеть хохот княгини] – и тут же следует продолжение опять по-русски: «я думал, что дурно сделается, и пошла всем рассказывать сама» [Булгаков 1902: 63]. Почему смех княгини нужно описывать именно по-французски – неясно. И. А. Паперно в указанной выше статье писала, что «иноязычны обычно бывают ремарки, поясняющие, комментирующие повествовательный текст письма, но расположенные не на уровне описания текста, а в „тексте о тексте“, т. е. на метауровне» [Паперно 1975: 154], и можно было бы подумать, что это тот самый случай, однако последняя часть фрагмента: «и пошла всем рассказывать сама» безусловно является такой же ремаркой – но изложенной уже не по-французски, а по-русски.
Тот же А. Я. Булгаков в письме к брату от 18 января 1827 года, описывая по-русски бал, который москвич Шепелев дал, чтобы к его дочери посватался богатый Шереметев, в конце рассказе об этом бале вдруг переходит на французский: «На молодого Шереметева скалили зубы и пялили глаза наши мамзели; но он только показался и, не танцовавши, уехал. Наши кумушки выдумали уже, что Шепелев для того и бал давал, чтобы дочь за него выдать. On dirait qu’il ne faut pour cela qu’un bal» [Булгаков 1901: 8]. Фраза эта, означающая: «Можно подумать, что для этого довольно бала», опять-таки достаточно проста и, казалось бы, вполне могла бы быть сказана по-русски; при этом она не является несобственно-прямой речью «кумушек», это оценка, данная самим автором письма. Можно, конечно, предположить, что Булгаков таким образом мысленно полемизирует с «кумушками», но ведь сами-то кумушки в его пересказе изъясняются по-русски. Другое объяснение – сказать, что французская фраза относится к «метатексту», но, на мой взгляд, такая интерпретация была бы довольно натянутой.
Случаев, когда переход на французский кажется совершенно беспричинным, немало. 18 декабря 1818 года А. И. Тургенев пишет Вяземскому длинное русское письмо, где упоминает своего брата Сергея, уехавшего учиться в Геттинген, который Александр Иванович называет «réservoir просвещения, истинной классической учености» – и в этот момент вдруг переходит на французский: «