лет. Она родила без мужа. Все ждала его откуда-то. Откуда-то он должен был вернуться. Но так и не вернулся. Мы подозревали, что у него другая семья. Надюша удивительного терпения и преданности человек.
Как все выборочно и относительно. Ведь мать скрипача, с его же слов, тоже всю жизнь ждала Гришу, но ей Лилей в преданности и терпении отказано.
– Чистопрудный и Рокоссовского не сравнить, – посочувствовал ей, – хотя бомжи везде одинаковые.
– Когда с родителями жила в «доме со львом» на Мясницкой, то бомжей еще не было. Они еще назывались просто алкашами. Или они уже были, но я точно не помню. Но был свежий воздух. Тогда еще было мало машин и много деревьев. Я спала с открытым окном. А теперь невозможно заснуть даже ночью. Душно, грязно, людно, слышно. А тогда каждый день просыпалась с ощущением непередаваемого счастья. Брала папу за руку и шла рядом, думая, что так будет всегда и ничего не поменяется. Эта радость возникала ниоткуда, она просто жила во мне. Это бесценный детский дар – любовь ко всему. И если поверить в скрипичную историю, значит, перестать верить в мою жизнь, где были самозабвенно влюбленные друг в друга родители и никто не мог их разлучить, настолько они любили друг друга. Значит, поверить, что ничего не было, и я никто? После смерти папы та беспричинная радость повторилась только дважды. Когда впервые поступила и когда влюбилась. Переехали в этот район, и все закончилось. Началась какая-то другая, тоже еще хорошая, но не моя жизнь. Наш переезд совпал с окончанием детства.
Иногда гуляю по центру, чтобы воспроизвести нужные воспоминания. Порой удается. Вдруг понимаешь, вот это все – оно все еще мое. В моем детстве было много детей, проходных подъездов, чердаков и потайных переулочков. Было интересно играть. Мы гуляли допоздна, родители не боялись нас отпускать и с трудом зазывали обратно. Правда, был случай: меня выкараулила одна из папиных поклонниц, вечно дежуривших у дома, погналась за мной. Кричала, что по горло стоять будет, а меня с матерью не будет. Кажется, даже успела садануть по голове. Помню, что-то липкое залило глаза. Я с диким верещанием успела забежать в подъезд. Жильцы ее задержали и милицию вызвали. Вроде бы отправили лечиться. А у нее ребенок остался.
– Может, это и есть матушка скрипача?
– Да нет, она умерла потом. Папа узнавал, хотел чем-нибудь помочь. Он всех жалел. Мой папа, когда выходил на улицу, обязательно в одном кармане держал бутерброд для случайной бездомной собаки, а во втором – мелочь для подаяния или на опохмел местным хроникам. Ох, папа, за что ты оставил нас? – вздохнула Лиля.
Добрались до Архиерейского пруда. По набережной миновали лодочный причал. Поднялись на небольшой, поросший травой холм и замерли перед Большой Черкизовской. Улица от движения в огненных лентах вечерних огней. С ревом проносились мотоциклы, растекались ярким светом. А позади в тиши остывали Храм Пророка Ильи и старинное кладбище.
– С тех пор вся Москва какая-то переменчивая, – продолжила она, – была человеческой, словно время остановилось, а теперь за угол зайдешь – и жизнь заканчивается. Папа любил повторять, что Москва такая, какой ты ее видишь. Я, например, хочу видеть ее только с воды. Иногда сажусь на прогулочный катер, и вода примиряет с этим городом. Можно представить, что паришь и медленно растворяешься над водой, такой созвучной, медленно текущей…
Вот у москвичей всегда так: вечно недовольны своим городом. Она, наверно, и на митинги ходит. Не зря же в соцсетях зависает. Они из соцсетей все туда таскаются. Хотя в столице при любой власти будет комфортно жить, сюда вливается достаточно денег, чтобы горожане чувствовали себя нормально. Но вслух сказал:
– Где же взять столько воды, чтобы примириться с Москвой? Нужен целый океан.
– Вот мы прямо сейчас стоим над тоннелем метро, – попрыгала на месте, – здесь под сводами протекает река. Не помню название. И прямо сейчас под нами проносятся поезда.
Я прислушался, но ничего, естественно, не почувствовал: ни грохота, ни вибрации. Очень уж хорошо, с добротной звукоизоляцией запрятана подземка.
– Москва, как и Ленинград, стоит на реках. Но московские купцы строили на них фабрики и заводы, и почти все они глубоко запрятаны в коллекторы.
– Какое прекрасное забытое слово, – и повторил за ней, – Ле-нин-град. Как в анекдоте: «Место рождения?» – «Ленинград». – «Место проживания?» – «Санкт-Петербург». – «Причина переезда?» – «Геополитическая катастрофа».
– Мой папа называл его именно так. Других новых названий не принимал. И у меня в привычку постепенно вошло. Язык не поворачивается называть этот город по-другому.
– А почему с Рокоссовского перебираетесь?
– На суды и юристов деньги нужны. Экспертизы очень дорогие. Теперь еще искать нормальных квартирантов, чтоб не загадили последнее. У меня голова кругом. А хотела нормально подготовиться к пересдаче… Хорошо, что все остальное взял на себя Максим.
– Разве Максим вам не на безвозмездной основе помогает?
– А почему ты решил, что на безвозмездной основе? – с подозрением сузила глаза.
Я растерялся. Пауза затянулась, так и не сообразил с ответом. Она поджала капризную губу, кажется созданную для вечной усмешки, и демонстративно повернула в обратную сторону. Послушно поплелся за ней. Сегодня определенно не мой день. Говорят, дважды в одну воронку снаряд не попадает, а вот попадает.
У подъезда, не сговариваясь, в тягостном выжидающем молчании снова закурили. Лиля продолжала неотрывно изучать меня, будто снова пыталась понять, с кем имеет дело. Докурив свой «карандаш», оттолкнулась от перил, но вместо того, чтобы сухо попрощаться, набрать код и оттянуть на себя дверь подъезда, вдруг приблизилась ко мне вплотную и, привстав на цыпочки, жарко и кратко шепнула на ухо, хотя вокруг ни души, никто не услышит… Будто током пробило, вывело из равновесия, как если бы передо мной колыхнулись налитые, призывно торчащие женские груди. Призрак эрекции забродил в штанах. Пока не опомнилась (папины дочки такие ненадежные), без лишних слов с ощущением невероятного фарта, чего-то с триумфом свершившегося, взял ее за руку и повел к машине.
Выехали со двора, а кровь все приливала к одному месту, и я, внешне невозмутимый, лихорадочно соображал, в какую нору, крепко держа в пасти, волочь свою добровольную жертву. Но я зверь без норы, а значит, не зверь вовсе, а кот помойный.
К себе не повезу. Со стыда сгорю, когда увидит мое обиталище, пусть и не станем зажигать свет. В почасовую гостиницу не поедет, сразу предупредила. Ее теперь вся Москва знает. Можно, конечно, схорониться в темном переулке или на стоянке. Но для этого любой таксист сгодится, не обязательно я. Это же дочка Кармашика как-никак. Рядом с ней непреодолимое желание уступать и быть рядом. Но посыпаться нельзя, иначе взашей прогонит. У нее таких робких, наглухо застрявших во френдзоне, как собак нерезаных. Ей же другое надо. Спутала меня с Прокышем. Сама же призналась, что ждала его. И тут я. «Ну и хули разница, такой тоже сгодится», – подумала и схватила меня за шкирку. А ведь я еще в первый день нашего знакомства по ее волосам понял, что у меня с этой девушкой обязательно завяжется. Но постоянно приходилось держать ее на расстоянии, а мысли, сами собой при виде ее наползающие, как мог, отгонял прочь.
Паша, черная твоя душа, спасай! Набрал ему сообщение:
– Пашка, есть где?
– Приспичило?
Прямо вижу, как ухмыльнулся. А может, и нет. Дело-то, в сущности, житейское. Это для меня «завести отношения» обрастает множеством сложностей, выше перечисленных, а ему раз плюнуть, потому что нарочно не ищет. И я тоже особо не искал, а тут подфартило, да еще с кем! Уже собрался везти ее на свой страх и риск в Лосиный остров, но тут Прокыш скинул адрес на Открытом шоссе. Ключи у консьержки. Сама консьержка предупреждена. По любому другому вопросу он послал бы, а тут дело святое.
Ехали в неловкой тишине. Лиля, сжав зубы и сцепив пальцы, смотрела перед собой или в боковое окно. Но я и там отражался. Она заранее меня ненавидела. Будто на заклание вез. Ушла в глухую оборону. Пахла она чем-то едва уловимым, почти прозрачным, нестойким, кристально чистым и влажным. Так пахнут летающие в сентябре паутинки. Включил радио в поисках ненавязчивой музыки, чтобы играла фоном, не мешала вести машину и в гнетущую молчанку играть. Удачно попал на Сашу Васильева:
Она была так прекрасна,
что у меня нет слов.
Она как будто явилась из песен,
из книг, из снов.
Она сказала – не смейте на меня
так смотреть.
Ведь я не боюсь смерти,
потому что я и есть смерть… [1]
Моя пассажирка отняла затылок от подголовника сиденья и повернулась ко мне:
– Никогда не понимала смысла, но всегда завораживало. Что думаешь об этом?
Редко задумываюсь над словами популярных песен, слишком уж там все размыто. Но тут пришлось напрячь мозги:
– Наверно, здесь девушка олицетворяет любовь, но любовь рано или поздно уходит, в этом и есть ее смерть. Но девушка не боится смерти, потому что уже пережила ее – потерю любви. Как-то так. Я не силен в анализе художественных текстов.
– А сны разгадывать умеешь?
– Крокодил во сне предвещает появление суженого.
– Я серьезно, – слабо улыбнулась, – перед тем, как все это случилось, ко мне во сне явилась Смерть. Пришла на экзамен по истории кино, который я все никак не сдам, и стала по очереди вызывать студентов. Все с ужасом выбегали из аудитории, а я не могла с места сдвинуться. Даже закричать не было сил. Такой ужас меня сковал! Вопрос ко всем был один, и никто не мог ответить. А я не могла разобрать его до тех пор, пока очередь не дошла до меня. И мы с ней остались наедине. Не могу описать, как она выглядела. Просто знала, что передо мной Смерть. Она сначала спросила какую-то ерунду про папу, тоже не помню. А потом стала выяснять, знаю ли песню, в которой поется о Смерти. Не о смерти кого-либо, а именно о ней самой. Мне на тот момент ничего не пришло в голову. Смерть ответила, что это все не то, ведь ей нужна песня, и даже расстроилась и на время забыла обо мне. Глядя на нее, я вдруг пожалела ее, страх ушел, и я подумала, что ведь на самом деле Смерть дарит нам истинный покой. И делает это с теплом и заботой. Но люди этого не понимают и ненавидят ее. Вспомнила у Солженицына: «Смерть представляется нам черной, но это только подступы к ней, а сама она – белая». Она будто услышала мои мысли, поблагодарила и сказала, что долго живет тот, кто воспевает Смерть. И мне стало легко, и я сразу проснулась. Я спрашивала у Надюши (маму пугают такие вещи), что это все значит? Она и сказала: чтобы никто во сне не приходил, чтобы не приходилось от кого-то бежать, нужно высыпаться, ложиться и вставать в одно и то же время, не ужинать перед сном, не курить и не пить алкоголь на ночь. Вот и вся разгадка.