Обман, угрозы, подкуп стали какой-то рутиной. Постоянно врешь и прежде всего самой себе, убеждаешь себя в том, что просто делаешь работу, но в глубине души понимаешь, что все не так. За полгода работы упала самооценка. Шефы с нами особо не церемонятся. Загруженность большая, а зарплата маленькая, но все равно все держатся за свои места, постоянно грызутся. В коллективе в основном иногородний молодняк – журналисты до тридцати лет. Здесь выживает, у кого бульдожья хватка и мгновенная реакция. То есть когда нужно быстро определить у человека болевые точки и надавить на них. Надолго остаются те, кто готов находиться в этом вечном стрессняке. Та же шеф-редакторша год назад свалилась с инфарктом. Говорят, пережила клиническую смерть. А она тоже одна ребенка растит. От чужого мужа.
– А чего сама не свалишь?
Хотя впору себе задавать тот же вопрос. Глядел в нее как в зеркало. Наши управленцы тоже не знают, как решать вечную проблему катастрофического недокомплекта, а просто орут на кадровиков, чтобы те нашли какой-то выход.
– Есть один плюс, – призналась, – после этой каторги возьмут на любой продакшен. Хочу стать продюсером.
Ну и полезай в петлю, но потом не жалуйся, что веревка горло больно сдавила.
И была вторая серия. Страсти кипели. Лиля, накрученная, заведенная, снова «отличилась». Они знали, куда бить.
У нас с Прокышем на момент съемок тоже был свой интерес. Но наружка ничего не дала, как бы с пацанами ни пасли скрипача у всех выходов. Все глаза промозолили. Неизвестно, какими тайными тропами провели его телевизионщики на площадку. Не могли мы проглядеть! Разве что, ушлый, переоделся да перекрасился. Но, скорее, перекроился. Грешным делом подумалось, что не было никакого скрипача, а в результате спиритического сеанса произошла некая материализация, после чего музыкант канул в небытие. Короче, голограмма ходячая.
Перед съемками пытался отговорить Лилю от участия, но куда там… Все теперь в ее жизни подчинено одной цели. Все крутилось вокруг Гришиной святости. Шлея под хвост попала, и понеслась родная. Невозможно спрогнозировать такое поведение. Кидало из стороны в сторону. Внешне хрупкая, оболочка девичья, кожица пленочная, а внутри дьявольская энергия, адский котел, живой огонь, чистый кипяток. Того и гляди забурлит, вырвется наружу, расплавит и обожжет собственную луковую кожицу. Это сочетание всегда меня в ней поражало. Настолько психологически вошла в войну, что уже не могла оттуда выйти. Впереди постоянно маячила иллюзия спасения. Как мышь в пустой банке, скребла по стеклу, коготки скользили… Не могла принять окружающий мир, ставила себя в центр и старалась переделать его на свой лад.
– Лилька, хватит доканывать себя до психушки!
Отозвалась на это с пылающими щеками и горящим взором пленной комсомолки:
– Я не хочу никого прощать. Пусть не радуются раньше времени – покоя никому не будет. У всего должно быть наказание. Он по судам будет ходить, как на работу. И там я с него под протокол спрошу: где и при каких обстоятельствах он был зачат. Пусть им всем стыдно станет! Я буду биться за моего папу до конца. Правда дорого стоит. Вернее, она не стоит ничего, но за нее нужно бороться. Это мой путь. Кто хочет, тот идет со мной. Никого не заставляю, ни о чем не жалею.
Вот так меня записали в предатели. И больше не звонили. И больше не писали. Закончилось наше короткое жениховство. Не очень-то и хотелось. С легким сердцем развернулся и отвалил. Даже выдохнул. Куда спокойнее, чем с такими душевными перегрузками и растратами. Короче, скучный был роман. А без нее еще тоскливее. Это пройдет, все можно пережить, но пока тягостно как никогда! Так и не понял, зачем был нужен ей. И в то же время страшно было представить, а если бы в тот вечер после посещения «Трехгорки» к Кармашикам вместо меня заявился Прокыш?
После эфира, получив вдвое больше поддержки, скрипач вполне освоился и больше не оправдывался. Оправдывались теперь другие. Как пострадавшая сторона Кармашики в самом начале могли бы отлично обратить ситуацию в свою пользу. Были все козыри и все шансы. Если бы не Лилино страстное желание задеть, уколоть, унизить, поставить на место, закопать червяка обратно. В телике украшенные, усиленные эмоции, она преувеличенно морщилась и округляла глаза, перебивала, вскакивала… А ведь с тем любезным холодом, с которым иногда глядела на меня, могла запросто его уделать.
У скрипача же единственное оружие – спокойное обаяние уравновешенного мужчины. Какими бы внутренними силами это ни достигалось (может, там внутри холодная пустота), но результат налицо. Его безукоризненное поведение на фоне Лилиной эмоциональной открытости подкупало. Он выплыл на одной своей скрипочке, как на обломке лодки после крушения. Хотя, если развивать теорию заговора, то вполне возможно, что все это старательно выученная роль. И к эфиру готовился не в одиночку, а под чью-то диктовку. Его долго и упорно натаскивали. Возможно, на него работала целая команда юристов, психологов, сценаристов, редакторов… Теперь зарегистрировался во всех популярных соцсетях, через сторис являл вид упорствующий и нераскаянный. Все газетно-журнальные полосы пестрели его физиономией. В каждую дырку ржавый гвоздь.
Но Прокыш не спешил «вязать» скрипичные руки. Команды «фас» не последовало. Спустили на тормозах. Игра в рыцарей с Петровки без страха и упрека закончилась.
Кармашики поначалу названивали Прокышу, требовали отчетов. Но он забил на них. С глаз долой – из сердца вон. И звонки стихли. Они все поняли.
– Огласка в нашем деле – все! – с некоторым сожалением высказался Прокыш. – Никто не станет связываться с распиаренной рожей. Никто не станет рисковать репутационной шкурой. Если та баба на черном джипе предположительно телебоссиха, значит, корпорация взяла скрипача на довольствие. Он весил, как воздух, и стоил, как дерьмо. Теперь ему есть кому звонить. С такими покровителями тяжко подступаться. Я один не могу тягаться с такой махиной и ее ресурсами. Пусть ебутся со своими крокодилами как хотят.
– Тогда чего прикопался к тому журналюге? Наверняка ему тоже есть кому позвонить. Я понимаю, что любого можно «загрузить», но этот – не любой. Мы вообще ничего о нем не знаем. Тем более он у тебя не просто за хранение пойдет. Факт сбыта трудно зафиксировать. На одних весах далеко не уедешь.
Я не пытался поймать его на двойных стандартах. Просто хотел помочь. Странно такое говорить, но вроде как, уходя в отпуск, оставлял его на произвол судьбы. Он, конечно, большой мальчик, но весь какой-то зашоренный, потому беззащитный.
– Без сопливых! На скрипача всем насрать. А с журналюгой у меня просто выбора нет. Спустили заказ и напирают. Но и с ним можно не стараться. У нас хорошие гарантии. «Железные» понятые, на суде подтвердят, что все по закону и без насилия.
Знаю я его понятых. Одни и те же фамилии в протоколах и рапортах. Впрочем, как одни и те же разработки, одни и те же задержанные, одни и те же доказательства – сплошной конвейер. Никакой фантазии. Ничего у него не пропадет. Умеет на одном и том же заработать «палочку»… Прокыш будто прочитал мои мысли, злобно засопел в носокрутку:
– Эти ляльки сами виноваты. Первый день на свет народились? Хотели денежек срубить. Верили, что лишнего за них не скажут, будут с ними деликатничать.
– Ты же понимаешь, есть семья, которую обожали и заверяли, что она единственная. А на выходе совсем другая история. У женщин мир рушится. Естественно, сейчас у них идет разрыв шаблона и стадия отрицания.
– Не кажется, что стадия отрицания затянулась? Меж тем, многое все еще можно сделать по-тихому. Съездить, например, в этот самый, как его, Малмых или Ильмезь… Что-то странное на слух, сложное на память.
– Калиновск, – напомнил ему вполне обычное название Гришиной малой родины.
– Ну вот. Ты, кстати, сам можешь сгонять туда ради своей принцессы Грезы как раз в выклянченный отпуск, – осклабился еще гаже, со вкусом растягивая каждое слово. – Думаешь, я не глянул записи с камер, с кем ты тогда приезжал?
Не зря мне мерещились его завистливые взгляды. Да будь ты семи пядей во лбу, и круче тебя только яйца, тебе никогда не увидеть, как кончает моя Лилечка! Ну разве что через замочную скважину.
Так и подмывало рассмеяться ему в лицо и победно уйти в закат.
– Почему нет? Заодно с Харитоновым повидаюсь, – с трудом натянул лыбу.
– С кем, с кем? – сделал вид, что не понял.
– С нашим «поводырем».
– Ну привет ему, – равнодушно сказал.
Я с чувством выполненного долга, надув щеки и со свистом выпустив воздух, поднялся и даже не попрощался. Уже в дверях он, как всегда, остановил меня:
– Гошан, если станешь увольняться, звони потом каждый день, чтоб принимал тебя как таблетку, – сказал проникновенно и, кажется, сам застыдился своей просьбы.
После работы у меня особенно обостряется ощущение немытости, как в долгой поездке, когда у тебя в чемодане грязное белье и носки. Первым делом бежишь в душ и пьешь много воды. В ванне со стертой потрескавшейся эмалью, где прежние квартиранты-мигранты, кажется, месили цемент, с омерзением скинул с себя все. Еле сочившейся водой из ржавой лейки не терпелось смыть уличную пыль с себя и копоть с души. Усердно почистил зубы и, удовлетворенно водя кончиком языка по ровному ряду зубов, на ходу обтираясь полотенцем, спрятался под новеньким пледом. Сон по-прежнему не шел. За стеной Чебок буянил, жена его горланила, ребенок их надрывался. И тянуло жареным луком. И мне в голову пришла спасительная мысль, за которую тут же схватился. За день до отпуска решил добраться до них – попрощаться. Как-никак в Москве ближе Кармашиков у меня никого.
Примчался на Бойцовую, поднялся на их этаж и собрался уже звонить, а внутри все сжалось: заранее понимал, каким холодом могут окатить меня эти снежные королевы.
На мое счастье, с четвертого этажа спускалась Надюша с сумками:
– А Лида с Лилечкой на даче. Пригласили к себе. Ничего не успеваю, на электричку опаздываю. Егор, сильно торопишься? Лида постоянно о тебе справляется.