Рассказал бы я, где они напортачили. Но то неровное зыбкое расположение, к которому мелкими шажками продвигался, как по тонкому льду, было дороже. Не стал озвучивать очевидное. Это не мое дело. Мне достаточно быть просто ее жилеткой. Иногда жилетка добавляла что-нибудь нейтральное, чтобы не выглядеть совсем неодушевленно.
Попросил показать дом. Давно понял, вдова с дочерью только тогда утешались, когда речь заходила о живом Грише. Все комнатки небольшие, видимо чтобы лучше протапливались. На подоконниках поэтично сушились травы и дозревали подсолнухи, помидоры. По солнечному паркету, продавливаемому от каждого шага, пришли в Гришин кабинет, он оказался в самой дальней части дома. Все здесь по-музейному нетронутое. Гришин рабочий стол – массивный, покрытый зеленым сукном, как в кино про кремлевские чины. Не знаю, насколько практично, это же не карточный стол.
– Письменные столы обтягивались по той же причине. На нем бумага не скользит, – объясняла Лиля, – мой папа приобрел его в семидесятых. Сукно периодически протиралось, и стол покрывали заново. Любил ухаживать за этим столом, много времени за ним проводил. Мама до сих пор верит, что про папу нельзя говорить плохо и что пыль не смеет ложиться на его вещи. Даже пепел от его последней сигареты лежит нетронутым. Пока она не видит, убираюсь тут. И потом с миллиметровой линейкой аккуратно возвращаю предметы на места. Папа поправил бы, конечно. У него, бывшего деповского слесаря, отличный глазомер. До миллиметра определял любое расстояние. Я потом проверяла за ним все той же линейкой.
– А какие сигареты курил?
– Сначала «Беломорканал». Ему нужен был крепкий табак, чтоб по мозгам стучал хорошо. В те времена это было модно, дешево и сердито! Потом перешел на «Мальборо».
С интересом осмотрелся. На столе помимо письменных принадлежностей фото маленькой Лили в джинсовой курточке. Надо же, я в детстве в такой же ходил. Не зря меня в школе били за девчачью одежду. Я донашивал за сестрой.
На дверном косяке отметки даты и роста.
Над диваном гравюра «Рыцарь, Смерть и Дьявол».
– Папа, когда работал, иногда ложился отдыхать и, засыпая, смотрел на эту репродукцию. В этом не было особого смысла. Она его просто завораживала. А меня пугала, боялась подходить к папе, думая, что он уже умер. Точно так же боялась заставки телекомпании «ВИD». Когда она появлялась на экране, я обмирала со страху.
На полках наградные статуэтки и книги.
– А я в детстве не читал особо, но любил от нечего делать гадать на библиотечных книжках, – и вытащил первую попавшуюся – «Маленькую колдунью» Пройслера.
– Я больше не гадаю. У меня на всю жизнь от папы оберег, – и показала на титульном листе памятную надпись:
Доброй и справедливой ведьмочке, которая нарушает все правила, принятые в обществе ведьм.
А я вот гадал. Привычка со школьных лет. Выбрал Лермонтова:
«И зачем было судьбе кинуть меня в мирный круг честных контрабандистов… я встревожил их спокойствие и, как камень, едва сам не пошел ко дну».
Перешел на Тургенева:
«Такой же нежный профиль, такие же добрые, светлые глаза, такие же шелковистые волосы, такую же улыбку, такое же ясное выражение должна была иметь та женщина, та девушка, которой он даже еще не осмеливался ожидать… А эта черномазая, смуглая, с грубыми волосами, с усиками на губе, она наверно недобрая, взбалмошная…»
Пролистал Бунина:
«А девчонке казалось, что у нее нет тела, что теперь у нее – одна душа. И душе этой было “так хорошо, ровно в царстве небесном”… Аленьким цветочком, расцветшим в сказочных садах, была ее любовь. Но в степь, в глушь, еще более заповедную, чем глушь Суходола, увезла она любовь свою, чтобы там, в тишине и одиночестве, побороть первые, сладкие и жгучие муки ее, а потом надолго, навеки, до самой гробовой доски схоронить ее в глубине своей суходольской души».
У Дюрренматта чьей-то рукой подчеркнуто:
«Когда-нибудь, в один прекрасный день, и по нашу душу явится старая дама, и тогда с нами произойдет то же, что сейчас с вами».
А в «Птице счастья» Токаревой выделено:
«У тебя будет все, но не будет меня».
Из какой-то книги высыпались открытки – иллюстрации к «Хозяйке Медной горы». На обороте одной из них выписано:
«Худому с ней встретиться – горе, и доброму – радости мало».
– Папа собирался ставить по Бажову. Причем недетскую постановку. Как раз вдохновлялся творчеством Назарука. Все это влетело бы в копеечку: дорогие костюмы и дорогие декорации. Вообще, при жизни книг была тьма! Это уже потом мы бóльшую часть отдали в школьную библиотеку. Зато с пластинками все никак не расстанемся.
И стали перебирать пластинки. За неимением своего прошлого я обожал чужие семейные альбомы с мутными фотографиями, битые пластинки с полустертыми голосами, кассеты со спутанными лентами и пыльные книги…
– А что-нибудь у самого Григория Саныча можно послушать?
– У папы отличная чтецкая программа, не хуже Смоктуновского или Юрского…
Я здесь еще покрутился бы, но с улицы послышалась Лидия Сергеевна. Встретила меня как старого знакомого, словно и не было ничего: ни Прокыша, ни ссоры с Лилей… Они принялись накрывать стол на веранде. Из скрипучего буфета достали посуду.
– Гоша, чем богаты, – особо пригласила меня Лидия Сергеевна, – у нас все просто. Раньше по своей неискушенности полагала нашу семью вполне зажиточной. А теперь как почитаешь журнал «Forbes»… Вот где истинные масштабы! Дать бы почитать тем, кто называл Гришу делягой. Да он дитя по сравнению с этими… Не умел заниматься коммерцией. Не было этой жилки, рвачества, – вроде бы гордилась, а в то же время голос выдавал сожаление, – после девяностых так и не сумели восстановиться. Ушла родительская квартира на Мясницкой, пропала кооперативная в Ащеуловом. Осталась лишь от государства в Черкизово, она не дала нам пойти по миру. Дача наша не барская усадьба с мраморной отделкой, охотничьими угодьями, гостевыми домиками, старинными иконами в дорогих окладах и теннисным кортом… Гриша не был владельцем издательского дома и членом совета директоров банка. У него не было алмазного завода, отеля в Карловых Варах, виллы в Испании, виноградников в Тоскане. У нас не Абрамцево, не Пахры, не Малаховка и не Кратово… Но тоже вполне себе поэтичный дачный остров среди вечного болота. По крайней мере, Гриша старался сделать его таковым. Мы мечтали жить здесь с внуками. Гоша, этой даче нужен мужчина, у которого есть руки и силы. Фундамент едет, все гниет и валится. Был муж и отец. Теперь нужен зять, – и в упор уставилась на меня, – у Гриши не было сыновей, так он зятя своего мечтал назвать сыном.
Я опешил от такой прямолинейности. Лидия Сергеевна с простодушием рыболова простукивала в заданной акватории глубину (на которую мы с Лилей, задержав дыхание и взявшись за руки, нырнули), чтобы таким образом получить ясную картину рельефа и сделать прицельный заброс. Пока соображал, насколько у нее крепкое удилище, Лиля, смущенная не меньше, легко вытолкнула ее бесцеремонное грузило:
– У нас нет охраны и бассейна. Но у нас есть минибильярд и настольные игры.
И после ужина стали играть. За игрой быстро стемнело и похолодало. Нам с Лилей подали домашний подогретый глинтвейн, а себе Лидия Сергеевна с Надюшей развели в больших стаканах какао. Душевно.
Предложили остаться. Ради меня готовы были пожертвовать Лилиной комнатой, а саму Лилю определить в Гришин кабинет. Я из ложной скромности настаивал на веранде.
– На веранде по утрам холод собачий. Она не отапливается. Вода в чайнике покрывается коркой льда. И утром, пока дойдете до машины на станции, простудитесь. Вы к нам приехали в одной футболке. Надо что-нибудь из Гришиных вещей подобрать.
Пока Лидия Сергеевна рылась в Гришином комоде, в голове моей заранее готовились вежливые отговорки. Во-первых, я суеверный, мне не хочется надевать вещи покойника. Во-вторых, на экране Гриша, конечно, тот еще модник (приталенные рубашки, длинные плащи и узкие галстуки), но в жизни наши вкусы могли не совпасть. Когда-то дефицитный вельветовый или бархатный пиджак мне теперь точно не зайдет.
Но тут Лидия Сергеевна принесла черный бомбер:
– Не помню, в какой из заграничных поездок купили, но тогда о таком у нас не слышали. Он почти новый. Гриша практически не носил. Даже такая простая модель прямого кроя (эластичный пояс-резинка, манжеты и воротник-стойка), без наворотов, все равно слишком смелая, хотя он всегда мечтал о косухе, как у Брандо в «Дикаре». Зато Гриша даже в советское время умел носить смокинги. До сих пор мало артистов, умеющих это делать, обычно выглядят смешно и нелепо.
Без лишних разговоров примерил перед зеркалом. Мы с Гришей одного размера. Куртка скромная, легкая, из очень мягкой кожи, очевидно телячьей. Чувствовал аромат этой кожи. Это такое удовольствие – позволить себе носить такую куртку! В возрасте от пяти до шестнадцати я носил чужую бэушную обувь. Даже если она была мне велика, я постоянно спотыкался, падал, но носил… Потом вырастал из них и все равно носил. И только когда пальцам совсем уж тесно становилось, мне доставали «новую» обувь.
Повернулся к женщинам. Они застыли. Не знаю, о чем они подумали, но Лидия Сергеевна даже заплакала. Лиля принесла откуда-то перестроечный «Советский экран», где Гриша как раз в этой куртке, прекрасно его облегающей, а под ней бирюзовый бадлон, а на носу очки-авиаторы – все вместе выдавало в нем тайного поклонника западного образа жизни. Оно и понятно: зарубежные гастроли, доступ к «Березкам», закрытым спецателье и номенклатурным распределителям типа двухсотой секции ГУМа…
– Пока у вас никого нет, делайте большую карьеру, мой хороший, – Лидия Сергеевна вытирала глаза, – для мужчины карьера – это все. И женщина не должна висеть грузом на шее, подрезать крылья. Я дочь свою так учила. Чтобы мужчина все время шел на взлет, он должен быть сыт, у него должны быть две пары носков на день, две рубашки.