Случайным взглядом наткнулся на черный советский электросчетчик и понял, почему меня до сих пор преследовало ощущение чьего-то присутствия. Хозяева забыли вывернуть карболитовые пробки, вот электросчетчик и гудел еле слышно осенней мухой. И часы-ходики на стене тикают, и значит, время еще не кончилось, вечность не наступила.
Была у этого дома еще странность. Он казался нетронутым. И дело не в поеденной молью шубе или облезлых игрушках. Не было следов пребывания бродяг: разбросанных матрасов, недоеденных консервов, бутылок. Дом обходили стороной, боялись ночевать и безобразничать. В окнах почти целые стекла (уж не знаю, дух ли стекольного завода охранял все эти хрупкие вещи), а между ними на стене отлично сохранившееся зеркало в старинной раме, больше похожей на оконницу с замысловатой резьбой, где отражалась вся комната. Прокыш учил на задержаниях смотреть на триста шестьдесят градусов, не упускать из виду ничего, при этом не вертеть головой. Он затылком определял, наблюдает за ним кто-то или нет. И чудилось мне, что кто-то вот-вот проявится за спиной в этом мутном зеркале. Это ведь раньше нечисть не отражалась, потому что отражающий слой состоял из тонкого слоя серебра, а в современных зеркалах она вполне себе показывается. Мне ли не знать, вылезшему из своего гробешника на Ивантеевской. Не пугайся, дорогая, у меня на шее кровь. Что со мною, я не знаю, ты мне воду приготовь. Ночью на лесном погосте из могилы на меня что-то кинулось, и шею прокусила та херня…[7]
Со жмурами проще. Они умерли и не побеспокоят. Они больше не ощущают боли, они просто дожидаются своей очереди в морге. Жизнь страшнее смерти. Но серьезнее делá обстоят с призраками. Их вроде нет, но они все еще есть. Хотя бы в твоей голове, а свою голову не обманешь. Хотелось поскорее выбраться отсюда, вдохнуть свежий воздух, зажмуриться от яркого солнца. Дом Ашеров на минималках.
Вернулся в город. Перед входом в депо монумент Славы железнодорожникам – отреставрированный паровоз. Табличка на постаменте гласит, что паровоз с 1954 года использовали в качестве котельной. Рядом с монументом отлитая фигура дежурного по станции. Железную дорогу в Калиновске построили еще в Первую мировую. Период активного движения по этой магистрали пришелся на время Великой Отечественной. Теперь отменяются поезда, разбираются линии, разрушаются станционные здания… Уходящая Россия на забытых полустанках. Кажется, в последнее время для того и живу, чтобы бестолково стучаться в чьи-то заколоченные окна и двери.
За воротами поворотный круг, на котором полуразобранный, бурый от ржавчины маневровый тепловоз. В стороне администрация из серого кирпича. Табличка, о которой утром зашла речь, все же сохранилась, но, правда, поблекла от времени. Сообщала, что здесь в середине прошлого века учился и работал будущий лауреат Госпремии народный артист Григорий Кармашик. Когда-то здесь царила здоровая суматоха с начальственными окриками, стрекотней пишущих машинок, разрывающимися телефонами, беготней слесарей, планерками главного инженера с начальниками цехов и мастерами. Сейчас окна выбиты, по пустым коридорам гуляет ветер, поднимая обрывки газет, плакатов и бланков. В кабинетах раскиданы путейские нормативы, должностные инструкции, журналы осмотра путей, оранжевые жилетки и пластиковые каски…
За поворотным кругом – в форме подковы депо из нескольких цехов. На воротах каждого цеха названия: первый цех с подъездными путями – тепловозный, далее колесный, еще дальше заготовительный, потом аппаратная мастерская, автоматно-автостопный цех, компрессорная станция, душевые и раздевалки. Перед автоматно-автостопным цехом скамейка, под ней опрокинутая пустая собачья миска. Прошел депо насквозь (ворота здания открывались по обе стороны). Ни к чему нельзя прикоснуться и не за что глазом зацепиться. Пахло холодным металлом и старым маслом.
Через крытый переход столовая, но туда уже не добрался. Прогулялся по путям, кое-где сохранившимся и местами заросшим бурьяном, с гнилыми шпалами и срезанными семафорами. Впереди одинокий стрелочный перевод, который уже вряд ли переведут. Не надеялся кого-то встретить. Решил просто сделать несколько хороших снимков, когда еще забреду сюда нарочно? По возвращении из отпуска буду показывать Лиле, где задолго до ее рождения трудился молодой папа Гриша.
Стало накрапывать. Вдалеке по склону проползла зигзагом молния. Всего четверть часа назад была ясная погода, но потом включился обратный отсчет и все омрачилось. Возвращаться в депо не было смысла. Лучше переждать где-нибудь рядом. Встал на ржавый оголовок рельса и осмотрелся кругом. Вблизи водонапорная башня. Морось перешла в дробные крупные капли, словно поторапливала с решением. Накрывшись с головой Гришиной курткой, кинулся к этой башне, которая внутри оказалась с обгорелыми стенами от давнего пожара и залитой через дырявую крышу предыдущим дождем. Чуть дальше за невысокой насыпью виднелись крыши вагонов. Перепрыгивая остатки путей, оббегая насыпь, поспешил к ним. На моей голове и лопатках лихо отплясывал ливень. Капли неприятно щекотали и стекали за шиворот.
Повезло, половина раздвижной двери одного из вагонов открыта. «Зеленый крокодильчик» за много лет наездился, налопался людьми, теперь отдыхает, спит… Подтянулся и запрыгнул в него. В вагоне снял и отряхнул куртку, повесил на крючок под верхней полкой. Шмыгая носом и передергивая плечами, занял первую же деревянную лакированную скамью, привалился к окну. Некоторые капли дождя попадали внутрь. Я ловил их на палец. Хотелось, чтобы они растекались не по нижней рейке рамы, а по моей коже. Когда пальцы подмерзли, я, наигравшись, засунул руки в карманы брюк. В одном из них нащупал тот самый звоночек, который от нечего делать утащил из Стекла. Без особого интереса принялся изучать его. Я как Алиса в Стране чудес, где предметы дают краткие инструкции по применению себя: «съешь меня», «выпей меня», что всегда приводит к странным последствиям. Мой звоночек с надписью «Прошу повернуть» затаился и выжидал чего-то. Нажал. От тонкого звона, как желе, задрожал застоялый воздух вагонного пространства. Вроде бы ничего, но определенно что-то сдвинулось. А снаружи продолжало все гудеть, переполнившись дождем…
Проснулся от отсутствия чего-то живого и теплого под боком, хотя отлично помнил, что ни к чему такому не прижимался. При этом сквозь остатки дремы кто-то шершаво лизнул мою руку. Протер глаза. Заурчал подвагонный компрессор, зашипел воздух, лязгнула автосцепка, застучали колеса на стыках, и за окном все поплыло, сначала медленно, потом все быстрее. Все же электрички здесь курсировали, зря на жалость давили… Но я не знал ни маршрута, ни расписания. И мне вообще в обратную сторону! Заметался по вагону. Решил было выпрыгнуть на ходу, пока скорость не набрали. Но меня, во-первых, нехило шатало, еле ноги держали, во-вторых, двери, до которых все же добрался, вдруг схлопнулись перед носом. Как ни старался, не мог их раздвинуть.
В панике, хватаясь за поручни и спинки скамеек (вагон продолжало раскачивать), двинулся в хвост состава. Где-нибудь да встречу такого же бестолкового пассажира, но еще лучше – контролера, которому по должности положено дать разъяснение…
Все тащился и тащился, а конца-края нет. Все надеялся: ну вот следующий вагон точно крайний! Пустые вагоны шли друг за другом вереницей, хотя по ощущениям один и тот же вагон, только много раз отраженный. Это бесцельное блуждание напоминало зеркальный тоннель, озаренный огнями справа и слева, в котором и мертвеца, и суженого покажут, и судьбу приоткроют, а взамен тебя самого заберут. Моей сеструхе, пока замуж не вышла, по молодости невтерпеж было: с двумя зеркалами да свечками по краям гадала на Святки, высматривала в глубине приближающуюся фигуру, чтобы задать вопрос: «Дух, приди. Судьбу узнать мне помоги». Смех смехом, а я уже начал опасаться, что моя «оптика» тоже начнет мутнеть, невидимые свечи потрескивать, и вот-вот столкнусь с каким-нибудь подсвеченным посланником с того света.
Поезд резко затормозил. Не удержался на ногах, меня развернуло и повалило на пол. При падении рассек бровь о ребро скамейки. Это как если бы моя сестра, получив ответ или испугавшись, сразу накинула на зеркало платок и сказала: «Чур меня!»
Поднялся и осмотрелся. На соседних путях вагон. Из трубы вился дымок, а внизу копошилась маленькая проводница в какой-то мешковатой тегиляйке, широко замотанная платком, больше похожим на старую ветошь или мешковину. Поверх оранжевая жилетка.
Кинулся к окну, открыл верхнюю часть и крикнул:
– «Что за станция такая – Дибуны или Ямская»?
Та без особого энтузиазма повернулась. Лицо будто осы покусали. Насколько ее заплывшие из-за синяка глазки могли что-то выражать, глянула исподлобья так, как я того заслуживал: не то с недоумением, не то со скепсисом.
– Я застрял, помогите выбраться – позовите кого-нибудь.
– Вылезай, да и все, – проскрипела, отжав тряпку и выплеснув воду из ведра.
Не поверил ей. Выскочил в тамбур, и точно – двери распахнуты. Выпрыгнул, и такое чувство освобождения накрыло!
– Милая девушка, а как добраться до города? – приблизился к ней чуть погодя.
– Заходи – домчишься, – буркнула и, закурив вонючую пахитоску, держа ее по-солдатски, огоньком в ладонь, кивнула на свой вагон. Чистая Марфушенька-душенька!
С некоторым сомнением покосился на него:
– За нами тепловоз приедет?
Она больше не отвечала. Ничего не поделаешь, все равно что спорить с лесной белкой. А я не умею общаться с белками. Почему-то решил, что понравился ей. Говорят, если девушка красит при тебе губы, то ты ей нравишься. Эта не красила (куда там), а просто облизывала потрескавшиеся губы. Говорят еще, чем некрасивее поклонницы, тем сильнее им нравятся известные артисты. У Гриши много таких было.
Поднялся в тамбур. Внутри старого купейного вагона сумрачно, душно, но тихо и пахнет моющими средствами. В таких вагонах без дополнительного освещения все в каких-то унылых серых заштрихованных тонах. Первые купе заняты: на нижних полках спали люди. На вешалках железнодорожная форма.