Нашел свободное купе. За фанерной стенкой чье-то живое сопение. То, чего не хватало весь день. Наверно, это что-то вроде гостиницы на колесах для машинистов, которые после перегона отсыпаются, а потом пересаживаются в электровоз и дуют в обратном направлении. Чуть погодя дверь откатилась в сторону, и на стол поставили стакан дымящегося чая в мельхиоровом подстаканнике. Я поблагодарил, успев хорошенько рассмотреть отечное лицо своей спасительницы. А ведь девка еще молодая. Видно, регулярно закладывает за воротник со своим таким же синюшным сожителем. И, если судить по заебаному взгляду, периодически бывает им бита.
Разомлел от горячего чая. Развалившись, стал дожидаться тепловоза… Наконец звякнула ложечка о край стакана, задрожал пол под ногами. Вагон тронулся. Замелькали те же постройки, деревья, но уже в другую сторону. Я вышел в коридор и закурил в форточку. В противоположном конце вагонная хозяйка безрадостно возила по полу грязную сырую тряпку на палке. В какой-то момент, дуя себе под нос, раскуталась, обнажила рыжеватую голову, откинула со лба налипшую прядь волос, вытащила из-под ворота мелкую косичку, распустила, снова заплела и, выжав мокрые концы волос, загнала их обратно в резинку на макушке. Потом вдруг повернулась ко мне и в этом коридорном полумраке, заштрихованном черно-белом пространстве, совершенно преобразилась: пронзила чистым киношным взглядом ярких и слегка раскосых глаз, один из которых зеленый, а другой с голубым оттенком. Киношным, потому что глаза словно подсвечены по киномоде шестидесятых. Куда бланш под глазом делся? Подменили? Другая же была?
Через весь коридор громко поблагодарил за чай и вернул стакан, поставив в раковину рабочего купе. Мы вернулись к тому же тупику, откуда злополучный «крокодил» утащил меня. Не дожидаясь диковатой проводницы, сам открыл дверь, поднял откидную площадку и выскочил наружу. Остаток дня был промыт и освежен дождем. После вагонных недоразумений во мне будто прибавился уровень восприятия, в голове все прояснилось. Чувствовалось присутствие людей, хотя их самих по-прежнему не было видно. В отдалении проносились поезда, и отчетливее мерещился запах креозота и столовской еды. Пошел на этот запах, то есть в сторону цехов, как вдруг мне в спину закуковали. Обернулся, думая увидеть неожиданную птичку на крыше вагона, пение откуда-то сверху шло, но там никого. В окне мелькнула припухшая мордочка. Успел ей помахать. Юркнула обратно. Со сна чего только не привидится!
Кроме птицы, рядом постоянно что-то семенило, шебуршало и громко дышало открытой пастью. Говорят, слышимость после дождя улучшается, в атмосфере, которая теперь дрожит особо, меньше пыли, поглощающей и ослабляющей звуковые волны. А все равно живые звуки и голоса, как из старого кино или от виниловой пластинки, словно кто-то колеблет иглу, которая едет по бороздкам, нанесенным на поверхность поставленной пластинки, то есть загруженной матрицы.
Решил возвращаться через тот же автоматно-автостопный цех. Войдя туда, застыл на месте. Не поверил глазам. Здесь полным ходом шла работа. Шипел компрессор, потравливая воздух. Напротив окна за верстаком запаренный слесарь опиливал какую-то деталь. Другой чумазый работник копошился в осмотровой яме. Я чуть шею не свернул, направляясь мимо них к выходу. Неожиданно, опережая и преграждая путь, с заливистым лаем выскочил на меня рыжий песель. А кто-то снаружи подозвал его свистом. Этот подвижный клубок свалявшейся шерсти с чувством выполненного долга подорвался на свист. Я за ним. Он недалече убег. Вышел на божий свет. На лавке перед цехом сидел парень в такой же промасленной спецовке и надвинутой кепке и, склонившись к собаке, счищал с тарелки в ее миску скользкие серые макароны и хлебную котлету. Избавившись таким образом от столовской еды, молодой слесарь потрепал питомца, вытащил из кармана фляжку, отвинтил колпачок и большими глотками стал громко отпивать.
Я присмотрелся, и сердце захолонуло! Я угадал бы его из тысячи.
– Хар… он… – прошептал еле-еле.
Слесарь поднял на меня знакомые светлые глаза навыкате.
– Харитонов! – проорал от счастья, что даже собака-ебеняка возмутилась. Обнажила передние клыки и, заходясь от мелкой ярости, снова бросилась на меня, нарушителя спокойствия. Впрочем, я мало обратил на нее внимания. Меня другое волновало! От избытка внезапного восторга и ностальгии готов был задушить Харитонова в объятиях. Валился на него и даже затеял с ним шуточную борьбу. Псина деповская все поняла и, припадая на передние лапы, мешаясь под ногами, звонко тявкала, поддерживая, желая участвовать в нашей забаве:
– Ты ж падла! Столько пропадать! Ты как здесь?
Харитонов вроде и обрадовался нашей встрече, но без ретивости. Как-то слабо реагировал, растерянно и жалко улыбался. Что ж, и на том спасибо.
– Да вот, – развел он руками, – ждем, когда маневровый подаст машину.
– Ты здесь работаешь?
– Я по первой специальности слесарь-электрик, забыл?
– Я слышал, здесь всех разогнали.
– Нас не закрыли, а законсервировали. Все еще на балансе железной дороги. Часть оборудования осталась, семафоры работают. Приезжает по заявке ремонтный поезд, осматривает на участке путевое хозяйство… А когда отгремят все эти антимусорные протесты, то построят выгрузочный пункт для московского мусора. И все вернется на места, и город опять заживет.
– Да уж, чтобы кто-то нормально жил, надо чтобы где-то много гадили.
Мимо нас вразвалочку продефилировало несколько слесарей. Один из них, самый рослый, чуть прихрамывал.
– С нами? – небрежно бросили Харитонову, с любопытством оглядев меня.
– Я братишку встретил, – отвечал им, – своим ходом доберусь.
И они так же неспешно проследовали к выходу.
– А сколько еще ждать? – поинтересовался у него.
– Да кто его знает. Некоторые всю жизнь ждут.
– Я в смысле: когда заканчиваешь? Я сам здесь по делам. И сегодня хотел отваливать. Но раз такая встреча, может, забуримся куда-нибудь? О Прокыше расскажу. Тебе, кстати, привет от него.
– Мы с ним и так скоро свидимся. Да зачем куда-то идти, деньги тратить? У нас в Стекле есть одно хорошее место. Туда с деньгами придешь – напьешься, туда без денег придешь – все равно напьешься. Мои пацаны как раз туда лыжи навострили. А потом ко мне. Я квартиру себе купил, – и, подумав, добавил, видимо не хотел особо хвастать, – однокомнатную. Зато не в ипотеку.
– Ты в Стекле живешь? – еще больше поразился. – Так ведь расселили поселок.
– На бумаге. Ты же понимаешь, как это обычно происходит. Собирались мусорный полигон строить. Обещали под это дело новые квартиры и компенсации за землю. Начали сносить дома, но потом грянули экологические выступления, все остановилось. Меня снести не успели, до сих пор живу, ни за что не плачу, ведь дома моего как бы уже нет и я больше не жилец.
– Но я же был там сегодня, – в толк не мог взять, – там поселок махонький из одной улицы. В последнем доме блядь какая-то жила, а внизу речка течет. Ты где там живешь? Под зонтиками борщевика, что ли?
– Да не блядь она, а просто запуталась, – сказал Харитонов, будто о знакомой, – ты, значит, не в самом поселке был, а на остатке деревеньки, где построили и завод, и рабочий поселок. Ты, значит, в Смородинке гулял. А за этой улицей бывший гаражный кооператив, а сам поселок на другой стороне.
– Слушай, а ты всех там знаешь? Жила у вас там такая Диляра Марашка?
– Полька, что ли? Или болгарка? Не, у нас иностранцы не живут.
– Татарка. Телик не смотришь? Слыхал про Кармашика?
– Не смотрю. Я мало кого знаю (недавно переехал), кроме пацанов. С ними на работу и обратно. У кореша моего девчонку Динарой зовут. И фамилия такая же замысловатая, не помню. Сам выяснишь, когда Злыга отвернется.
– Кто-кто?
– Костя Злыгостаев. Ты его видел. Высокий такой, еще прихрамывал.
– Шибко ревнивый?
– Не то чтобы… Дина сама к нему прицепилась. Он и без нее найдет повод, кого подтянуть. Ты с ним аккуратнее.
– Нашел кем стращать. Замахнется на меня разводным ключом?
– Еще хуже. Динке пожалуется, – не то пошутил, не то всерьез ответил он.
А с этой Диной в любом случае надо пообщаться. Может, дальняя родственница скрипача и его родительницы.
Я стал поглаживать отъевшееся брюшко псине, радостно перекатывающейся на спинке по земле и помаргивающей преданными глазками из-под кустистых бровок.
– Куда же Тьма твоя подевалась? – напомнил об армейской собаке.
– Нет больше Тьмы. Есть вот этот вот, – и Харитонов показал на собаку, беззаботно клацающую пастью, отгоняющую от себя облако солнечных мушек.
– Как звать?
Тот, пожав плечами, приложил металл фляжки к липким потным вискам.
– На Лапу похож, – подсказал ему, – ну из старого фильма. Не помнишь, что ли? Ты же ценитель собак.
– Не знаю, давно это было. Почти в прошлой жизни. Пусть будет Лапой, хотя это кобель, – и вытер об него испачканные руки, а тот счастливо молотил по полу хвостом, будто ничего другого ему больше не надо.
Вдалеке снова запела кукушка. Я прислушался внимательней, вдруг опять померещилось.
– Опять закуковала, слышишь?
– Уже нет, – пожал он плечами.
– «Ку-зьма, ве-рнись, клю-чи на-шлись!» Это мать ищет сына, потерявшего ключи от дома, – предложил я где-то вычитанную версию.
– Это невеста зовет бросившего ее жениха, – со знанием дела не согласился он.
Из депо выбрались на закате. Изрядно успели накачаться. И перед тем, как выйти на площадь, обоим приспичило. Пристроились в кустах ЗАГСа. Прямо передо мной на торцевой стене зловещий указатель «Отдел смерти» (чьи-то казенные пальчики поленились допечатать полное название учреждения). В окнах горел свет, из-за чуть приоткрытой двери доносились голоса, мужской и женский, причем не по-будничному, не по-деловому, а с расслабленным смехом и воркованием. Кто-то кого-то пытался склеить, настаивал на повторной встрече. Мужской голос показался знакомым. Пока соображал, где мог его слышать, дверь распахнулась, и на крыльцо выскочила фигура. Еще пару шагов, и мы столкнулись бы нос к носу, но фигура вихрем пронеслась мимо, вся в нетерпении, слишком довольная и сосредоточенная, чтобы кого-то заметить в кустах.